Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

он любил искусство. … Имена Брюсова, Бальмонта, Блока, чуждые тогда революционерам, были для него родными. … Для него они были революционерами в искусстве. … Его любовь к искусству и революции освещалась одним и тем же огнем, – несознательным, робким, но глубоким и сильным религиозным чувством»[89].

В приведенных цитатах трижды три раза повторяется слово «любовь» и производные от него. Интересно: на одном конце бикфордова шнура – любовь, а на другом – «мельчайшие частицы человеческого трупа». И эту конструкцию Савинков при помощи своего Янека пытается подпереть стихами Брюсова, Бальмонта, Блока…

Лжец.

Любовь не превращает живое в мертвое. То, что превращает живое в мертвое, – не любовь.

Стихи не пишут для того, чтобы кого-то убить.

Ничего этого не было.

Не было лучезарного Янека с его религиозной жертвенностью; не было скорбящей Доры, кроткого Созонова, матери-Ивановской. Были загнанные, обманутые, униженные и оскорбленные люди; были неутоленные честолюбия и невостребованные таланты; были несформированные умы и трагически раздвоенные души. Было отвратительно лицемерное, самодовольное, тупое государственное чудище, с которым ужасно хотелось бороться. А того, что преподносит Савинков, – не было и не могло быть.

Люди эти оказались пешками в чужой игре.

Игроки лишь мимолетно покосились в сторону выброса пламени, поглотившего одну из фигур, и продолжили партию.

8 июля новая попытка покушения – снова случайная помеха, неудача. Наконец – 15 июля. Измайловский проспект. Кровь на мостовой. Как было описано выше.

Невозможно поверить, что все происходило так, как рассказывает Савинков. Лживы не только характеры, лжив и сюжет.

Полгода, с января по июль, группа террористов наблюдает за приездами-отъездами министра, слоняясь по набережной Фонтанки перед зданием Министерства внутренних дел и Департамента полиции. Егор Сазонов, переодетый извозчиком, торчит часами в виду министерского подъезда; Швейцер, изображающий англичанина, прогуливается по Пантелеймоновскому мосту взад-вперед – и охрана не обращает на них никакого внимания. Притом Сазонов (как и Каляев, и сам Савинков) давно в розыске: бежал из ссылки. И вот теперь сидит на облучке, наблюдая за домом, в котором располагаются главные спецслужбы императорского Петербурга. Его дело с фотографией и описанием внешности лежит на полке в комнате второго этажа дворового флигеля этого самого дома. И его никто не задерживает, не замечает.

Савинков о неудачной попытке покушения 18 марта:

«В воротах Летнего сада я увидел Покотилова. Он был бледен и быстро направлялся ко мне. В карманах его шубы ясно обозначались бомбы. … Каляев настолько бросался в глаза, настолько напряженная его поза и упорная сосредоточенность всей фигуры выделялись из массы, что для меня непонятно, как агенты охраны, которыми был усеян мост и набережная Фонтанки, не обратили на него внимание. … Я до сих пор ничем не могу объяснить благополучного исхода этого первого нашего покушения, как случайной удачей»[90].

Одна случайность – случайность; четыре случайности подряд – это уже очевидная закономерность. В первый раз четверка террористов, переодетых кто разносчиком, кто извозчиком, кто иностранцем, с бомбами в лотках, под фартуком, под мышкой, караулят министра на набережной Фонтанки, и только случай не позволяет им взорвать его ко всем чертям. То же, хотя и в меньшем составе, повторяется во второй раз. Злоумышленников никто не замечает. Потом происходит тот самый взрыв, жертвой которого стал Покотилов. Гром на всю столицу, но боевики продолжают свою деятельность беспрепятственно. Они до тонкостей успевают отследить распорядок дня, пути следования, внешний вид экипажа жертвы. 8 июля уже целых шесть бомбистов с четырьмя бомбами поджидают Плеве на Обводном канале, у Варшавского вокзала. Они знают маршрут следования царского сатрапа, но охрана даже не догадывается об их существовании.

Все это говорит только об одном: Плеве никто по-настоящему не охранял. Террористы ломились в ту дверь, которую чья-то таинственная рука отперла для них. Они исполняли чужую волю.

Иосиф Колышко (псевдоним Баян), журналист, из статьи-памфлета, обращенного к С. Ю. Витте:

«Убили Плеве. Я никогда не видел Вас счастливее. Торжество так и лучилось из Вас. Вы решили сами стать министром внутренних дел…»[91]

Сергей Юльевич Витте, главный политический соперник и заклятый враг Плеве (со слов директора Департамента полиции А. А. Лопухина):

«У директора Департамента полиции, ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, – так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации покончить с ним…»[92]

Из дневника генеральши Александры Викторовны Богданович, хозяйки великосветского петербургского салона:

27 ноября 1904 года. «Толь говорил, что Плеве не терпел Витте, собирал материалы о его вредности, и в день, когда был убит, вез царю документальные данные об изменнике Витте. Со смертью Плеве главный враг Витте был уничтожен, но остаются еще два человека, которые для Витте являются тормозами для его планов, это вел. кн. Сергей Александрович, который его не терпит, и Муравьев, про которого Витте пустил анонимное пасквильное письмо, в котором затрагивается честь Муравьева…»

6 декабря. «Столыпин[93] („Новое время“) говорил в редакции, что Департамент полиции в последнее время разошелся с Плеве, был им недоволен и поэтому его мало охранял, потому-то его и убили».

19 декабря. «Вчера говорили, что поражены переменой, которая произошла в Витте, что он стал консерватором. … При этом идет такой разговор, что Витте ненавидит царя, что он желает, чтобы царь был убит, и к этому ведет политику, чтобы, когда царя не станет, он, Витте, явился бы самодержавным»[94].

Добавим, что после убийства Плеве Боевая организация эсеров займется подготовкой покушений на великого князя Сергея Александровича, министра юстиции Муравьева и на царя – на тех самых лиц, которых упоминает осведомленная сплетница Богданович в качестве мишеней Витте. Добавим также, что глава Боевой организации Азеф все это время находится в непосредственном контакте с Особым отделом Департамента полиции, а там у Витте свои люди.

Вот к чьим рукам тянутся нити, на которых подвешены куклы-террористы.

Они-то об этом не догадывались. Догадывался ли их руководитель Савинков?

Кто его знает.

Ведь «это был совсем аморальный человек», «выпукло и резко выдвинувший свою индивидуальность». Почему бы и не поставить эксперимент со смертью, коли это интересно, и коли его заказчик и жертва – первые сановники империи?

Нечего рассуждать о морали – пора ставить следующий эксперимент. В ноябре 1904 года после четырехмесячных каникул в Женеве и Париже Савинков со своими живыми инструментами (те же минус Сазонов) отправляется в Россию, в Москву. В «Воспоминаниях»: он напишет: «В то время боевая организация обладала значительными денежными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей»[95]. Плата за кровь на мостовой была получена. Группа Савинкова приступила к подготовке покушения на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.

Через считаные месяцы карета великого князя, а вслед за ней и повешенный Каляев отойдут в вечную тьму.

А что же духовный близнец Савинкова, искатель вечного света