Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Вообще провалы в деятельности Боевой организации следуют один за другим, приобретая характер системы. Очевидно, в нее внедрился вражеский агент. Начинаются поиски провокатора. Очень своевременно в Центральный комитет партии эсеров приходит странное письмо. Оно приходит через кого-то из рядовых партийцев, а источник его – в Департаменте полиции. В письме говорится о том, что в среде эсеров два секретных полицейских осведомителя: Николай Татаров и Евно Азеф. В предательство Азефа, конечно, поверить невозможно, это явная и злостная дезинформация, а вот Татаров… Начинаются проверки, выслеживание. Савинков принимает в них деятельное участие. Быстро убеждается в предательстве Татарова и настаивает в Центральном комитете на его убийстве, то есть «казни». Заметим, прямых и надежных доказательств сотрудничества Татарова с Департаментом полиции нет, есть только установленные факты его, Татарова, лжи, неискренности, неразборчивости в средствах, но за это, кажется, не казнят? Одновременно – похожая история с Гапоном, бывшим отцом Георгием, сомнительным героем-вождем Кровавого воскресенья. Факт его провокаторства тоже надежно не установлен. Но наш экспериментатор и тут готов согласиться: Гапона надо убить.

В апреле 1906 года смерть от рук товарищей по партии примут оба: Татаров будет застрелен на глазах родителей в Варшаве; Гапона удавят на даче в Озерках под Петербургом. Но Савинкову уже не до них: он в Москве, он с февраля месяца деятельно готовит покушение на нового московского генерал-губернатора адмирала Дубасова. С ним молодые сподвижники, новобранцы террора: братья Владимир и Борис Вноровские, Василий Шиллеров, Рашель Лурье, Мария Беневская – все как две капли воды похожие на героев «дела Плеве», и все такие же обреченные. Группу преследуют неудачи, создающие ощущение некоего дежавю, вплоть до взрыва заряжаемой бомбы в руках бомбиста (правда, на сей раз не в гостинице, а на квартире и не с растерзанием тела на части, а с оторванием кисти руки у двадцатитрехлетней Марии Беневской). Савинков уезжает в Петербург, боевики действуют без него; в результате 23 апреля Борис Вноровский кидает бомбу в коляску адмирала… Сам погибает, с собой утаскивает на тот свет генерал-губернаторского адъютанта графа Коновницына. Дубасов получает лишь неопасное ранение.

После провала «дела Дубасова», в мае 1906 года, Савинков приезжает в Севастополь готовить новое покушение – теперь на черноморского адмирала Чухнина. В это же время – так совпало? или это не случайно? – местная боевая дружина эсеров, действуя на свой страх и риск, решает взорвать к чертовой матери коменданта Севастопольской крепости генерал-лейтенанта Неплюева.

14 мая, воскресенье. На площади перед Владимирским собором толпа; ожидается излюбленное зрелище мирных обывателей – церковный парад. В толпе двое: гимназист Николай Макаров и матрос Иван Фролов со странными свертками в руках. Парад начинается. Вот он, генерал Неплюев. Перед ним проходят взводы: первый, второй… Из толпы вырывается юноша Макаров, кидает в сторону генерала что-то объемистое, завернутое в газету. Предмет катится по мостовой, взрыва не происходит. Злоумышленника хватают городовые. В этот самый момент Фролов поднимает свой сверток; в глазах стоящих рядом людей вспыхивает мгновенный ужас. Раздается отвратительный дымный треск и громкий выдох многотысячной массы людей. Снаряд взрывается в руке метальщика. Кроме него погибают шестеро, случайно оказавшиеся рядом. Человек сорок ранено. Гимназистик Макаров, бомба которого не взорвалась, арестован.

Из письма очевидца, лейтенанта Большева, в газету «Новое время»:

«Меня с головы до ног обдало брызгами крови, кусками мяса и мозгов. … На площади лежало 5 обезображенных трупов – трех женщин, девочки-гимназистки и мальчика; вся же площадь буквально сплошь забрызгана кровью и закидана оторванными руками и ногами, внутренностями, кусками мяса и мозгов. Сгустки крови и клочья тел виднелись на стенах храма и на окрестных деревьях. … Среди жертв безумного злодейства бегало несколько женщин с полупомешанным взглядом, воплями и рыданиями»[107].

В Севастополе начинаются облавы, аресты. Случайно в облаву попадает и Савинков. При нем оружие, три фальшивых паспорта и куча денег, русских и нерусских. Его арестовывают и помещают в камеру главной крепостной гауптвахты (интересно: не в ту ли самую, которую годом раньше угрюмо мерил шагами арестант Гриневский?). В деле фигурирует вымышленное имя: кто он такой на самом деле, туповатое следствие так и не установило.

К этому времени Савинков обрек на смерть (считая врагов и друзей-соратников, в том числе взорвавшихся на собственных бомбах, но не считая жертв 14 мая) около десятка человек; еще примерно столько же подконтрольных ему душ отправились на каторгу. Теперь, кажется, ему самому не миновать такой же участи.

Но бездна приходит на помощь своим посланцам. До поры.

Суд откладывается. Среди караульных солдат нашлись сочувствующие эсерам. Партия тоже направила своих людей на выручку. Установили контакт, стали готовить побег. Сначала думали совершить вооруженный налет на темницу; предлагали усыпить караул при помощи конфет со снотворным… Все сделалось проще: на гауптвахте царило обычное армейское разгильдяйство. В ночь с 15 на 16 июля разводящий вольноопределяющийся Сулятицкий вошел в камеру Савинкова, помог ему переодеться в солдатскую форму и чуть ли не на глазах у всего караула вывел из здания гауптвахты. На улице его уже ждали. Десять дней беглец скрывался на хуторе под Балаклавой.

В ночь с 25 на 26 июля к морскому берегу у устья реки Качи тихонько подошел одномачтовый бот. На мачте – флаг, очень похожий на военный Андреевский (только специалист мог опознать в нем вымпел Севастопольского императорского яхт-клуба). Отставной лейтенант и действительный эсер Никитенко привел суденышко на выручку группе однопартийцев. В прибрежных кустах его дожидались пятеро. Завидев темный контур с мачтой, четверо поплыли в его сторону; один остался на берегу. Поднималась нешуточная волна. Те четверо доплыли и были подняты на борт. Кораблик стал тихо отдаляться от берега. Три дня бот швыряло по черноморским волнам. Но все обошлось. 28 июля Савинков и трое его товарищей уже были в Румынии.

Так, по крайней мере, описывает свой побег сам Савинков.

Заметим: после взрыва перед собором арестованы были многие; кое-кому грозил смертный приговор. Бежал один Савинков. Конечно, он был для партии ценнее, чем десяток рядовых исполнителей. Сами заключенные проголосовали за то, чтобы бежал именно он. Правда, об этом мы тоже знаем лишь с его же слов. А может быть и вот что: его мать и жена, срочно примчавшиеся в Севастополь, располагали более существенными связями и средствами для вызволения своего Бориса, нежели матери и жены других арестантов. Так или иначе, Савинков бежал.

Впоследствии он решительно отрицал какое-либо свое участие в теракте 14 мая. Конечно, гибель шести ни в чем неповинных обывателей, среди коих двое детей, да еще привлечение к покушению несовершеннолетнего юнца – плохая реклама для «рыцаря террора» и слишком темное пятно на его чести. Однако сидя в камере севастопольской гауптвахты, он, по-видимому, не сомневался, что судить его будут именно как организатора этого