Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

А. С. Пушкин

Вологда. Вершина лета. Июльская жара.

Жандармский чиновник платочком утер со лба пот (в канцелярии душно), обмакнул перо в чернильницу и принялся заполнять раскрытую страницу ведомости.

В запыленные окна бьет летнее солнце. С улицы слышатся обывательские голоса и тележное бряканье. Ветерок колеблет стекла в облупленных рамах. По серым стенам прыгают зайчики. Один такой зайчик озарил на мгновенье левую страницу развернутой конторской книги. Как будто желая приколоть его к бумаге наподобие бабочки, чиновник воткнул острие пера в солнечный хвостик. Но зайчик исчез, а на бумаге в самой узкой левой графе «номеръ по порядку» появилась четкая косая черта: цифра 1. И затем последующие графы одна за другой стали наполняться беглыми четкими чуть наклонными буквами, там и сям украшенными писарскими завитушками.

В графе «Званiе происхожденiя, имя, отчество и фамилiя, лѣта, вѣроисповеданiе и прозвище, если таковое имеется»: «Бывший студент С.-Петербургского университета, сын статского советника Борис Викторов Савинков, 24 лет, вероисповедания православного».

Подчеркнув одной чертой фамилию «Савинков», чиновник вновь обмакнул перо в чернильницу и погнал косые буковки дальше.

Графа «Приметы»: «Рост 183 сант., телосложение слабое, несколько сутуловат, цвет волос на голове темно-каштановый и усах – светло-каштановый, на темени проступает лысина, волосы коротко острижены, бороду бреет, глаза карие, несколько близорук, очков не носит, нос прямой с небольшой горбинкой, лицо овальное, худощавое, весноватое, на наружной стороне левого предплечья черного цвета родимое пятно величиною с двугривенный, покрытое черными волосами».

Последние строчки (про родимое пятно) не поместились в узком пространстве графы, и перо вынесло их вниз, приткнув к священному месту начальнической подписи. Подосадовав на это обстоятельство, чиновник посмотрел на листву за окном, потом на часы, вздохнул и вновь прильнул к бумаге.

Следующая графа. «Состоял ли под стражею или под надзором полиции. В 1901 г. привлечен к дознанию при С.-Петер. губ. жанд. управ. по обвинению по 250 ст. Улож. о наказ. и отдан под особый надзор полиции; в 1902 г. привлечен вновь к дознанию при Московском губер. жанд. управ. по обвинению по 2 ч. 250 ст. Улож. о нак. и также отдан под особый надзор полиции; кроме того состоит под негласным надзором.

Где проживал в последнее время. В Вологде состоит под особым надзором полиции, откуда около 10 текущего июля скрылся неизвестно куда.

Имеет ли семейство и родных, и где проживают. Женат на Вере Глебовой Успенской, имеет детей Виктора 3 л. и Татьяну 4 лет[67], (проживающих в С.-Петербурге – зачеркнуто) выбывших из Вологды в начале июля сего года в Варшаву; отец Савинкова статский советник Виктор Савинков, мать и три сестры проживают в Варшаве, где отец служит мировым судьей; братья: Александр – студент Горного института (ныне уволен за привл. к дозн.) и Виктор – обучается в Варшавской гимназии».

«Куда должен быть направлен по розыскании. В распоряжение вологодского губернатора для подчинения особому надзору полиции»[68].

Окончив писать, господин в мундире придавил последние строчки пресс-папье, встал, взял бумаги в руки и по скрипучим половицам двинулся в сторону дубовой двери начальничьего кабинета. Через минуту исписанный разворот уже привольно раскинулся на зеленом сукне широкого письменного стола начальника Вологодского губернского жандармского управления. Внизу под чертой стремительно выросла подпись:

«Начальникъ Управленiя полковникъ Самаринъ».

Дата: 14 июля 1903 года.

Ключевая фраза во всем написанном угнездилась ровно посередине.

«Около 10 текущего июля скрылся неизвестно куда».

Из-за этого и пришлось заполнять разворот ведомости.

Ровный писарский почерк и залихватская подпись ясно говорят о том, что ни начальник управления, ни его подчиненные не были потрясены происшедшим. Неприятность, конечно, и хлопот прибавится, но ничего такого экстраординарного. Из ссылки в императорской России кто только не бегал, причем в особенности – из Вологды. Как не помнить: тридцать лет назад увезли отсюда крестного отца тогдашних вольнодумцев ссыльного Петра Лаврова; спокойно увезли, как прихворнувшего театрала увозят из дома в оперу. И доставили в Петербург, а оттуда прямо в Париж. И автор этого деяния некто Герман Лопатин еще десять лет разнообразно возмущал покой самодержавной России, покуда не угодил в Шлиссельбургскую крепость.

Ничего. Все они там будут, безобразники.

Если бы безымянный канцелярист и полковник Самарин знали, кого они выпустили из-под своего сонного надзора! Если бы они ведали, что сотворит этот «сын статского советника» точнехонько через год и один день с их высокопревосходительством господином министром внутренних дел! Они бы, наверно, ужаснулись. Впрочем, может быть, тайно бы и обрадовались. Отношение к данному министру в рядах жандармского корпуса было не слишком любовным. Проще говоря, его ненавидели. И вообще, охранительное министерство, включая жандармерию и полицию, по уши увязло в служебной грызне и тайных интригах…

Но, во всяком случае, если бы они знали… То уж наверное заполняли бы страницы ведомости не таким рутинно-равнодушным почерком.

Да. Через год и один день много столпится таких вот мундиров – жандармских, полицейских, ведомства юстиции – в Петербурге, на Измайловском у Обводного.

Перенесемся в Петербург. Пасмурный полдень 15 июля 1904 года. Вот Измайловский проспект. Вот Обводный канал. Сдерживаемая городовыми толпа. На заднем плане, на том берегу канала, – Варшавский вокзал, широченные окна-арки которого зияют пустотами вылетевших стекол. На этой стороне, в центре оцепленного пространства, – фуражки, погоны, мундиры.

Вот они, важные, усатые господа у подъезда Варшавской гостиницы, возле трактирной вывески «Чай и кушанье», – как будто вышли подышать воздухом после сытного обеда. Кто стоит, заложив руки за спину, кто прохаживается по булыжной мостовой взад-вперед, глядя себе под ноги; одни молчат, другие разговаривают вполголоса. Наблюдают, как на грязной мостовой копошатся дознаватели. Кое-кого мы можем узнать даже в лицо, по портретам. Градоначальник Фуллон, министр юстиции Муравьев… Вон, кажется, товарищ министра внутренних дел Дурново (на его суховатом британском лице мы читаем едва скрываемую радость)… А это чья перепуганная физиономия мелькает в сгустившейся по сторонам толпе? Приличный господин лет тридцати трех – тридцати пяти, с усами и бородкой, в изящном суконном костюме… Выглядывает из-за спин студентов, рабочих, кухарок и дворников… Мы его не знаем. Но его демоническую сестру Анну хорошо знают поэты Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Макс Волошин. Достанем (нам можно) из кармана его темного пиджака визитную карточку и прочитаем: «Сергей Рудольфович Минцлов». Ах, вот кто это! Литератор, бывший чиновник министерства финансов, собиратель столичных слухов и сплетен. Примчался сюда из своей удобной квартиры, что на тихих Песках, на Суворовском.

Ближе к вечеру он вернется домой, отужинает, отправит спать прислугу, удалится в свой кабинет, сядет за стол, раскроет тетрадь и примется аккуратно записывать впечатления прожитого дня.

Из дневниковых записей Сергея Минцлова. 15 июля 1904 года.

«В половине одиннадцатого утра узнал, что убит Плеве. Взял извозчика и сейчас же поскакал к месту происшествия – к „Варшавской гостинице“. По Измайловскому проспекту шли и бежали туда же люди; меня обогнала