Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

город вялых курортников и расчетливо-добропорядочных бюргеров. Но именно по возвращении оттуда Блок начинает писать стихи. Вообще-то он писал их и раньше, как всякий образованный интеллигентный мальчик: маме на именины, в гимназии по случаю, для домашних развлечений в Шахматово, для себя – в подражание Байрону и Лермонтову. Конечно, много читал, из поэтов любил Жуковского, Фета, Полонского, Бодлера. Но писание стихов как третья жизнь – это началось после Бад-Наухайма. И в этих стихах вдруг засветился невиданный луч, родилось неповторимое сияние. Стихи этого периода впоследствии были объединены автором в сборник «Ante lucem» – «До света», но свет и тени блоковской лирики ощущаются в них вполне явственно.

Пусть светит месяц – ночь темна.

Пусть жизнь приносит людям счастье, —

В моей душе любви весна

Не сменит бурного ненастья.

Сим стихотворением, вынесенным в самое начало «Ante lucem», открывается прижизненное трехтомное Собрание стихотворений Блока и всевозможные посмертные сборники. Оно датировано январем 1898 года. Блок был педантичен во многих отношениях, в частности, в датировках своих произведений. Подавляющее большинство его стихотворений печатаются с авторским указанием даты написания. Январь 1898 года – одна из первых дат[39]. Последней станет 11 февраля 1921 года: этим числом подписано стихотворение «Пушкинскому дому». Двадцать два года и один месяц бескомпромиссного душевного борения.

А жизнь внешняя шла своим чередом. Бурному писанию стихов сопутствовало нелегкое окончание гимназии. В июне 1898 года Александр Блок получил аттестат зрелости; в августе поступил в Петербургский университет на юридический факультет. Вновь здание Двенадцати коллегий с его бесконечным коридором (где-то там, в дали коридора проходит боевитой походкой студент Савинков), с закоулками, большими и малыми аудиториями; вновь университетский двор, Ботанический сад… Но деда нет поблизости: еще летом 1897 года, в то самое время, когда Саша вдыхал ароматы своей Синеглазой в Бад-Наухайме, Андрея Николаевича Бекетова сразил апоплексический удар. Прежде неутомимый и деятельный, он превратился в расслабленного старика: теперь он едва может говорить, его возят в кресле-каталке. Летом 1898 года, в недолгом промежутке между окончанием гимназии и поступлением в университет, Саша едет в Шахматово – повидать больного деда, бабушку, отдохнуть, набраться сил.

Вскоре после приезда по какому-то делу оправился верхом в Боблово к Менделеевым. Дело было в июне, по лугам пестрели цветы, колыхались под ветром высокие некошеные травы. В Боблово – ожидаемая и в то же время неожиданная встреча. Близ хозяйского дома в липовой аллее появляется статная юная барышня с чудным деревенским румянцем и ясными глазами. Кто это? Люба Менделеева? Неужто такова!

Из рукописи Любови Дмитриевны Менделеевой-Блок:

«…Я подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твердые, решительные шаги. Сердце бьется тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас, и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь».

«…Он одет в городской темный костюм, на голове мягкая шляпа…»

«…Лицо мне не нравится, когда мы поздоровались…»[40]

Нежданно-негаданно возобновилось или, лучше сказать, заново совершилось их знакомство. Засим последовало безотчетное взаимное притяжение, роли Гамлета и Офелии, Чацкого и Софьи в домашних спектаклях, юношеско-девичья парадоксальная влюбленность-отталкивание… Потом Саша уехал в Петербург – и все кончилось. Так казалось.

В Петербурге они встречались, но как-то проходили мимо друг друга. Не до того было. Саша учился – успешно, но неохотно – на юридическом факультете, играл без особого успеха в любительских театрах и что-то писал, не поверяя написанного никому, кроме матери и Марии Андреевны (тети Мани). Люба оканчивала гимназию, потом поступила на Бестужевские курсы. Прошел год, другой. И вот – начало нового века. 1901 год.

III. Исходящий из тьмы

Он вошел в большую жизнь, как из тесных детских комнат выходят впервые в огромный сияющий зал, а в зале-то избранное общество, все великие люди – поэты, писатели, художники, философы, музыканты, исследователи духовных высот и ценители искусств. Он вошел – и поразил избранное общество своей красотой.

Внешность Александра Александровича была самая выигрышная. В плечах крепок, в талии узок; благодаря стройности и осанке казался значительно выше среднего роста. Телосложение аполлоническое. Черты лица правильные, ясные. Вьющиеся волосы, светлые с золотисто-рыжеватым отливом; как огонь под слоем пепла. Облик молодого Блока запечатлелся в воспоминаниях многих современников.

Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский), поэт, прозаик, критик, близкий друг Блока:

«Александр Блок был хорошего среднего роста (не менее 8 вершков[41]) и, стоя один, в своем красивом, с высоким темно-синим воротником сюртуке с очень стройной талией, благодаря прекрасной осанке, и, может быть, каким-нибудь еще неуловимым чертам, вроде вьющихся „по-эллински“ волос, – действительно производил в это время впечатление „юного бога Аполлона“»[42].

Алексей Николаевич Толстой, писатель:

«У него были зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден. Он носил тогда черный, застегнутый сюртук, черный галстук, черную шляпу»[43].

Евгений Павлович Иванов, ближайший друг семьи Блоков в 1900-х годах:

«Красив и высок был Ал. Блок: под студенческим сюртуком точно латы, в лице „строгий крест“. Где-то меж глаз, бровей к устам. Над лицом, отрочески безволосым, – оклад кудрей пепельных с золотисто-огненным отливом, красиво вьющихся и на шее»[44].

Борис Константинович Зайцев, писатель:

«Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик – юноши, пажа, поэта… Носил он низкие отложные воротнички, шею показывал открыто – и это шло ему»[45].

Евгений Иванов:

«…Я увидел в лице его какую-то „восковую недвижность черт“, точно восковую маску забралом он опустил на лицо; особенно заметно это выражалось около чуть прикрытого рта. Эту особенность его лица многие принимали за мертвенную гордость…»[46]

Константин Дмитриевич Бальмонт, поэт:

«…Я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения…»[47]

Да, глаза Блока, их матовый блеск, их затаенные глубины привлекали к себе внимание всех тех, кому доводилось их видеть.

Борис Зайцев:

«Странные вообще были у него глаза»[48].

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков), писатель:

«Глаза Блока почти безумны»[49].

Правда, Горький заглядывал в безумные глаза уже 38-летнего Блока. Но особенное выражение светилось в них и в прежние годы. Борис Зайцев говорит о стеклянности его взгляда; вдова Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок, вспоминая первую встречу, повествует о «холодом овеянных светлых глазах с бледными ресницами» (правда, в своем девичьем дневнике, в минуту нерасположения, назвала их рыбьими). Ее мать, Анна Ивановна Менделеева, дама, не наделенная творческой фантазией, именует глаза юного Блока «мечтательными». Двоюродный брат Георгий Петрович Блок вспоминает «холодноватый взгляд больших светлых глаз