Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Элитарная интеллигентность семьи Бекетовых базировалась на старом добром дворянском фундаменте. Дед был настоящий русский барин, прекрасно воспитанный, добрый, житейски наивный, проникнутый духом европейской, преимущественно французской культуры и, конечно же, до мозга костей идеалист и либерал. Именно вера в идеалы и любовь к свободе положили конец его ректорскому служению. В 1883 году во время студенческих волнений он добился от полицейских властей обещания не вторгаться силой на территорию университета. Разумеется, власти не сдержали обещания. Увидев из окна своей ректорской квартиры полицейских, по-хозяйски разгуливающих во дворе Двенадцати коллегий, он тут же написал прошение об отставке и вскоре был уволен. Семья Бекетовых вместе с трехлетним Сашей покинула Ректорский флигель и в последующие годы кочевала по неуютным съемным петербургским квартирам.

Настоящей отдушиной и домашним раем стало для деда Бекетова имение Шахматово. Родовых владений Андрей Николаевич не унаследовал, но к усадебной жизни имел наследственную дворянскую тягу. Еще в 1874 году он купил небольшое земельное владение в Клинском уезде, в живописнейшем уголке Подмосковья, близ станции Подсолнечное Петербургско-Московской железной дороги. Здесь, в окружении благородных парковых лип, был выстроен небольшой уютный усадебный дом, в котором всегда царил легкий беспорядок – признак покоя и свободы. Здесь проводили каждое лето; здесь дедов любимец Сашура, переодетый уже из девочкиных платьев в мальчиковые короткие штанишки, знакомился с огромным, безграничным миром, окружающим маленькое человеческое существо. Слушал таинственный шум листвы и бодрое пение птиц, копался в земле, валялся на травке, ходил с дедом по ближним лесам и лужайкам, возился со щенками и прочей живностью, играл с мальчишками – словом, занимался всем тем, чем занимается ребенок, которому посчастливилось проводить летние месяцы в русской деревне.

II. До света

В 1889 году Александра Андреевна вышла замуж за поручика лейб-гвардии Гренадерского полка Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух. Вместе с девятилетним сыном переехала на казенную квартиру мужа в Гренадерские казармы, что на Петербургской стороне, возле Гренадерского же моста. Здесь Саше Блоку предстоит прожить семнадцать лет, повзрослеть, превратиться из крошки Бибы в подростка-гимназиста, потом в юношу, потом в красавца мужчину. Здесь, в этой темноватой неуютной квартире с высокими потолками и окнами, глядящими на Большую Невку, в долгом и не очень ладном житье-бытье с нервной матерью, с тихим, ко всему как будто бы равнодушным отчимом, его меняющимися денщиками и любимой таксой Краббом – произойдет великое перерождение.

В нашем герое, в его разумной душе будет запущен прекрасный и страшный механизм творения стихов.

Отселе начинаются три жизни Александра Блока. Одна, отраженная в фактах внешней биографии, – пряма, не изобильна событиями и, насколько это возможно в эпоху великих потрясений, благополучна. Тут перед нами предстает красавец, умница, баловень своей родни, любимец успеха, не знавший материальных тягот и убийственных потерь, обладатель ранней и устойчивой славы, кумир барышень и властитель студенческих дум. Вторая – внутренняя – жизнь черной нитью обовьется вокруг первой, переплетется с ней в загадочном единстве. Она напитана неизбывным трагизмом. Этот второй человек одержим огненно-ледяной бурей; он разорван между безднами света и тьмы, его сердце болит от жути неостановимого полета (или падения?) и, в конце концов, разрывается, не выдержав боли.

Третья будет в стихах…

Но в 1889 году об этом еще никто не знает. Знают другое: дома Сашура выучился всему, чему можно научить способного интеллигентного мальчика. Пора отдавать его в хорошую школу. И вот Александр Блок зачислен в императорскую Введенскую гимназию, что на Большом проспекте Петербургской стороны.

Гимназия не оставила в его судьбе видимого следа. Учился Саша Блок не всегда ровно, но успешно. Однако школу не любил. От девяти гимназических лет не осталось никаких зафиксированных в творчестве воспоминаний; не осталось и долгих дружб. Другое дело – Шахматово: там каждое лето что-нибудь новое. Общение с родственниками. Поездки по соседям. Издание – вместе с матерью, тетками и двоюродными братьями – рукописного журнала под названием «Вестник» (если перевести на греческий – получится «Ангел»). Любительские спектакли в имении Менделеевых в Боблово. Там мальчик растет, укрепляется духом и телом. Каждый год, в конце августа, приезжает в Петербург подросшим, похорошевшим, загоревшим.

Летом 1897 года обычный летний распорядок был изменен. Врачи посоветовали Александре Андреевне съездить на какой-нибудь из европейских курортов. Она страдала непонятной болезнью то ли сердца, то ли нервов, и болезнь явно прогрессировала. Выбран был Бад-Наухайм в Германии. Туда отправились втроем: Александра Андреевна, ее сестра Мария и сын Саша, шестнадцатилетний гимназист, только что переведенный в последний класс.

Новый поворот в биографии Блока совершился неожиданно. Его предвестием стало появление в длинной аллее Бад-Наухаймского парка стройной изящной дамы в модной широкополой шляпке с вуалью, с солнечным зонтиком в руке. Под вуалью скрывались лучистые синие глаза. Черты лица правильные, молодые, но сквозь них проступала уже усталость. Даму звали Ксения Михайловна Садовская. Ей было далеко за тридцать, она была замужем, мать троих детей. Здесь, в Бад-Наухайме, она пребывала в одиночестве: приехала лечиться от какой-то сердечной болезни, а наипаче – от семейной скуки. Стройный, сильный красавец гимназист заинтересовал ее. Не пришлось много трудиться, чтобы привлечь к себе его восхищенное внимание. Он вставал рано утром, покупал розы и бежал встречать ее у гостиницы. Они прогуливались вместе, катались на лодке допоздна.

Влюбленность тем сильнее, чем короче отпущенное для нее время. Через три недели Ксения Михайловна уехала в Петербург. Потом уехал и Саша вместе с матерью и теткой. О продолжении этого романа в Петербурге мы почти ничего не знаем. Во всяком случае, он скоро угас. Блок впоследствии никогда не рассказывал о нем – только несколько раз зафиксировал образ-воспоминание в своих записных книжках и в стихах.

Помнишь ли город тревожный,

Синюю дымку вдали?

Этой дорогою ложной

Молча с тобою мы шли…

(1898)

Синеокая, Бог тебя создал такой,

Гений первой любви надо мной…

(1897–1909)

В записных книжках несколько жестче:

«Bad Nauheim: первой влюбленности, если не ошибаюсь, сопутствовало сладкое отвращение к половому акту…» (20 июня 1909 года).

«В поганых духах французских или испанских пошляков, допахивающих до моего окна, есть что-то от m-me[37] Садовской все-таки» (19 июля 1913 года)[38].

Воспоминания раздваиваются. Гений первой любви витает над пошлостью и отвращением. Но Синеокая была одна и та же – раздваивался Блок. В нем зазвучал мятежный шум словесного творчества – а вместе с ним выявилась и вторая, черная нить его жизни. Так под вуалью Прекрасной дамы рождается Страшный мир.

Трудно придумать что-либо более далекое от поэзии, чем Бад-Наухайм конца XIX века, скучный