Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Мемуаристы и исследователи единодушны в описаниях следующих черт личности Блока. Аккуратность, доходящая до педантизма (в его кабинете, в его бумагах всегда идеальный порядок); элегантность в одежде; изысканная простота манер; доброжелательность в сочетании с прямолинейной правдивостью; памятливость в отношениях с малознакомыми людьми; ответственность в делах; любовь к животным; незаурядная физическая сила.

И еще одну особенность Блока, его манеры держаться, его духовного облика подметил видевшийся с ним всего три или четыре раза Константин Бальмонт: «Я никогда не видал, чтобы человек умел так красиво и выразительно молчать. Это молчанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами»[51].

Он вообще был негромок, корректен, и даже в веселье и в пьянстве оставался сдержан, внешне спокоен. («Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив – весь в себе»[52] – восторгался поэт Сергей Городецкий.) Евгений Иванов свидетельствует, что «Александр Александрович никогда не смеялся в хохот. Он не смеялся, а только прояснялся в длительной улыбке, за него же в хохот смеялись другие»[53]. Иванову, правда, противоречит Георгий Петрович Блок, слыхавший смех своего двоюродного брата-поэта, «смех очень громкий, ребячливый и заразительный». Однако тут же оговаривается: «Но он раздавался очень редко и только в очень тесном кругу»[54]. Есть еще свидетельство жены Александра Блока, Любови Дмитриевны, о «вспышках раздражения с битьем мебели и посуды»…

Обобщающий итог описаниям Блока в воспоминаниях современников подводит писатель и критик Корней Чуковский: «Никогда, ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от какого-нибудь человека так явственно ощутимо и зримо исходил магнетизм»[55]. Поэт Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) добавляет: «Он производил впечатление пруда, в котором утаилась большая, редко на поверхность всплывающая рыба»[56].

Этот прекрасный и загадочный молодой человек вошел в избранное общество поэтов, писателей, философов и художников. Пригласительным билетом стали стихи.

Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух переписывалась со своей московской кузиной Ольгой Михайловной Соловьевой. Мать Блока была «читательской массой» своего сына и его же литературным критиком. Не без гордости за сыновнее дарование она отправила подборку последних Сашиных стихов Ольге Михайловне. Та прочитала – и пришла в восхищенное изумление. Стихи, действительно, были совершенно необычные, и, самое главное, непонятно было, в чем их необычность заключалась. Традиционные ямбы и хореи, в которые упакованы вполне расхожие образы эпохи декаданса, символизма и модерна, но за этим – общее впечатление неповторимого светозарного откровения.

Со стихами Блока Ольга Михайловна познакомила своего сына Сергея и его друга Борю Бугаева, уже печатавшегося и приобретавшего известность в литературных кругах под псевдонимом Андрей Белый. Стихи Блока понравились им чрезвычайно. Слово «понравились» тут не вполне уместно. Вдохновенные юноши увидели в них воплощение страстных метафизических мечтаний, которыми были полны их души. Мечтания же были порождены духовным творчеством только что ушедшего из жизни Владимира Соловьева.

Владимир Соловьев. В XIX «железном» веке, в эпоху победоносного наступления на российские умы позитивистских доктрин, народнических утопий и глумливо-рассудочного безбожия, он представлял собой явление необъяснимое. Человек страстного духовного темперамента, обладатель обширных научных знаний, наделенный, к тому же, незаурядным литературным талантом, философ, богослов, поэт, он был проникнут верой в Бога, жил верой и все силы свои душевные и телесные употребил на то, чтобы воплотить эту веру в слово и в жизнь. Он не создал законченного учения: для своей веры так и не смог найти адекватного языка, последних истинных слов. Он метался в заколдованном многоугольнике между озарительными умопостижениями Платона, зеркальными бесконечностями неоплатонизма, безысходным демонизмом гностиков, дерзновенными откровениями отцов Церкви, мистической рассудочностью средневекового католицизма, сумрачно-всеохватной глубью шеллингианства и гегельянства. Из этих бездн он вынес самую сверкающую и самую сомнительную драгоценность своего творчества: образ Софии.

София в представлении Соловьева – это единство мира и то, чем и из чего сотворен мир. Первоматерия, пронизанная лучистой энергией Божества; праматерь и вечная невеста; душа мира; зеркало, вместившее в себя отражение предвечного Бога. Едва ли не четвертая ипостась Божия, сопоставленная Отцу, Сыну и Святому Духу. София персонифицировалась перед духовными очами Соловьева, представала в постигаемом чувствами женском обличье. Соловьев видел ее, беседовал с ней, почти осязал ее. Эту женообразную идею всеединства он называет Подругой Вечной, Вечной Красотой, Женой, облеченной в Солнце. Последнее имя взято из Откровения Иоанна Богослова.

Именно этот образ запечатлелся в душах юных последователей Владимира Соловьева, овладел ими, влюбил их в себя. В постижении Софии, в священном служении Жене, облеченной в Солнце, они надеялись обрести ключ к последнему переустройству мира перед Вторым пришествием Господним. Сияние Вечной женственности (слишком красивое, слишком уж упоительно окрыляющее) заслонило для них простой образ Иисуса Христа. Они мечтали создать новую религию – и даже название для нее родилось в их среде: религия Третьего Завета.

Андрей Белый (Борис Бугаев):

«Символ „Жены, облеченной в Солнце“ стал для некоторых символом Благой вести о новой эре, соединением земли и неба. Он стал символом символистов, разоблачением Существа Премудрости, или Софии, которую некоторые из нас отождествляли с восходящей зарей. … „Она“… на нашем жаргоне являлась символом органического начала жизни, душою мира, долженствующей соединиться со словом Христа»[57].

Именно в этом ключе были восприняты в кругу московских соловьевцев стихи неведомого Блока:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье…

Это стихотворение датировано 4 июля 1901 года. Блок по обыкновению пребывал летом в Шахматово. В то же самое время под сенью родительского имения Дедово (верст шестьдесят от Шахматово) проводил лето пятнадцатилетний Сергей Соловьев. Они видались неоднократно; в августе Блок приехал в Дедово и гостил там несколько дней. Нет сомнения: главной темой их бесконечных разговоров была «Она», служение «Ей», «Ее» грядущее пришествие и последующее за этим преображение мира. Сергей был младше троюродного брата Саши на пять лет, но душа его пламенела фанатичной влюбленностью в свою идею. В общении с Блоком он захватил инициативу и очень многое успел внушить ему за эти августовские дни и ночи. Отзвуки их звездно-мистических бесед слышны в стихотворении Блока, датированном 18 августа:

Ты горишь над высокой горою,

Недоступна в Своем терему.

Я примчуся вечерней порою,

В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалека,

Свой костер разведешь ввечеру,

Стану, верный велениям Рока,

Постигать огневую игру…

Но не в меньшей степени эти строки и образы были вдохновлены совершенно конкретными земными обстоятельствами. В Шахматово возобновилось его общение с Любой Менделеевой и на сей раз обернулось