Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Крым – жизнь там была дешевле, но общение с миром ограничивалось телеграфом и почтой. Безденежье, помноженное на непрактичность, усугубляло домашние нелады. Болезнь жены, ссоры с тещей. Безрадостные поездки в Москву и Ленинград, во время которых Грин жестоко запивал. Впрочем, пил уже и дома – а что еще оставалось делать? Кругом царила Пятилетка. В буднях великих строек ненужным сделалось волшебство; в веселом грохоте, огнях и звонах терялся голос Несбывшегося. Она же, пятилетка, принесла с собой обесценивание денег, продовольственные карточки, жизнь впроголодь, первые волны массовых репрессий. Страх и творчество несовместимы. Как скажет потом Михаил Зощенко: «Писатель с перепуганной душой – это уже потеря квалификации». Грин не мог жить в страхе.

2 августа 1931 года он писал своему другу писателю-пушкинисту Ивану Алексеевичу Новикову о не дошедшем от того письме, по всей вероятности, перлюстрированном ОГПУ: «По-видимому, какой-то хам в поисках „крамолы“ или просто скучая „без развлечений“ – разорвал конверт, прочел и зевая бросил: „Так вас тилигентов. Буржуи проклятые… Вообще надо уничтожить авторов. На кой они ляд?!“» Эти слова, рассчитанные на прочтение не только адресатом, но и хамом «из органов», могли стать основанием для ареста и приговора.

Но в иных сферах было определено иное решение.

В том же письме Новикову Грин коротко и ясно описывает свое положение: «У нас нет ни керосина, ни чая, ни сахара, ни табаку, ни масла, ни мяса. У нас есть по 300 гр. отвратительного мешаного полусырого хлеба, обвислый лук и маленькие горькие, как хина, огурцы с неудавшегося огородика… Ни о какой работе говорить не приходится. Я с трудом волоку по двору ноги».

Помимо нищеты, это была уже и болезнь. Сначала думали, что малярия, приступам которой Грин был подвержен со времен бродяжьей молодости. Потом предполагали воспаление легких, туберкулез. Грин еще пытался работать, писал роман «Недотрога», так и оставшийся незаконченным. В июне 1932 года болезнь обострилась; Грин слег. Нина Николаевна ухаживала за ним и пыталась не терять надежду. Был созван консилиум и поставлен диагноз: рак желудка. Лечить поздно, да и невозможно в старокрымском захолустье.

В предшествующие годы Александр Степанович и Нина Николаевна стали регулярно ходить в церковь. Это еще одно свидетельство неподвластности Грина эпохе. Ходить в церковь в те времена – все равно, что писать роман о хождении по водам, даже еще опаснее. За два дня до смерти Грин, уже не встававший с постели, попросил позвать священника. Исповедался и причастился. Вскоре после этого стал по временам впадать в забытье. Иногда приходил в сознание, но говорить почти уже не мог. 8 июля 1932 года в шесть часов тридцать минут пополудни (время точно зафиксировала Нина Николаевна) создатель чудных стран скончался – ушел на тот берег, куда зовет нас Несбывшееся.

Круг второй

Ангелы и бездны

Потупя голову, в тоске ломая руки,

Я в воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь, как больной:

«Что делать буду я? что станется со мной?»

А. С. Пушкин

Падение в бездну есть зеркальное отражение взлета в небо. Ангел, устремляющийся ввысь со шпиля Петропавловского собора, отражается в невской воде, и там, в перевернутом мире, мы видим его двойника низвергнутого, падающего в преисподнюю.

Вот двое: они во многом похожи, даже до двойничества. Похожи отчасти и внешне – ростом, статью, аристократизмом повадки, благородной правильностью лиц. Оба выходцы из одной социальной среды, у них немало общих знакомых. Линии их биографий неоднократно пересекались. Имена их жен и последних возлюбленных – из одного ряда: Любовь, Вера. Они читали одни и те же книги, искали ответы на одни и те же вопросы. И в революционном дыму и пламени задохнулись оба. Но первый принял в сердце свет словесного творчества, жизнь отдал поиску вечной правды и в последнем творческом откровении за снежно-кровавыми вихрями революции увидел над собой лик Христа. Второй вложил все, что имел за душою, в дело разрушения и человекоубийства, вызывал революцию как шаман, носился в ее водоворотах как одержимый, во всех начинаниях потерпел сокрушительный крах и навсегда низвергся в темную пустоту – из окна тюрьмы на Лубянке.

Бездна бездну призывает…

I. Из хорошей семьи

1877 год, Санкт-Петербург, Университетская набережная, Ректорский флигель. Квартира ректора Императорского университета Андрея Николаевича Бекетова. Знаменитый профессор ботаники живет здесь семейственно: жена Елизавета Григорьевна, четыре дочери – Екатерина, Софья, Александра и Мария. Старшей дочери 23-й год, младшей пятнадцать. Причуднице Александре, Асе, самой резвой, непоседливой – семнадцать.

Осень, полусумрак прихожей. Звонок в дверь. Прислуга отворяет. На пороге стоит красивый господин лет 25 в безукоризненном сюртуке, белоснежной сорочке со стоячим воротничком, при модном галстуке. Вьющиеся волосы над высоким лбом, усы и бородка, взгляд одновременно пристальный и туманный…

– Александр Львович Блок, приват-доцент, – представился молодой человек. – Дома ли его превосходительство?

Господин препровожден в кабинет – он пришел по какому-то служебно-ученому делу. Но прислуге, каковая обо всем догадывается лучше хозяев, показалось, что истинная цель визита иная. Очень уж тщательно одет и причесан молодой человек, и потом, замечены были взоры, дважды или трижды брошенные им в сторону дверей, ведущих в жилые комнаты ректорской квартиры. Любопытство горничной было удовлетворено, когда посетитель в сопровождении учтивого хозяина вышел из кабинета в прихожую. Заветные двери распахнулись, и оттуда выпорхнула прелестная барышня в светлом домашнем платье и с лентами в легких чарующих волосах. Увидев незнакомого мужчину, остановилась.

– Асинька, познакомься. – Добрые глаза Андрея Николаевича Бекетова заискрились любовью при появлении дочери, и в обширной бороде обозначилась улыбка. – Это господин Блок, Александр Львович, очень милый и талантливый молодой человек.

– Мы, кажется, уже знакомы с Александрой Андреевной, – произнес приват-доцент приятным глуховатым голосом. – Виделись на вечере у Озерецких.

– Ах, ну вот и прекрасно, вот и прекрасно. Прошу вас, mon chèr[36], бывать и у нас. У нас ведь весело, не правда ли, Асинька? И молодежи много. Да вот, хоть бы в ближайшую субботу…

Соединились судьбы двух хороших, интеллигентных семейств.

Генеалогическая справка. Род Блоков по мужской линии происходил от лекаря-немца Иоганна-Фридриха (по-русски Ивана Леонтьевича) Блока, поступившего на русскую службу при Елизавете Петровне и со временем занявшего должность лейб-хирурга при наследнике престола Павле Петровиче. По восшествии на престол император Павел пожаловал права дворянства своему доверенному врачу и всему потомству его. За сто лет Блоки обрусели, перешли в православие. Внук Ивана Леонтьевича Лев Александрович, преуспевающий чиновник, выпускник Училища правоведения, был женат на дочери псковского губернатора Ариадне Александровне Черкасовой. В их семье родился в 1852 году первенец Александр, тот самый, что четверть века спустя вызвал закономерное любопытство служанки Бекетовых.

Александр Львович стал часто бывать в Ректорском флигеле, и вскоре