Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

до конца. В нем автор отдал немалую дань языковым и стилистическим поискам эпохи. (Чего стоит хотя бы такое описание отмыкания замка: «Получив наконец окончательное круговое движение, ключ пропахал таинственные внутренности замка, став теплым от горячей руки, и вырвался из железа с треском…») Здесь, как ни в каком другом своем произведении, Грин близок к символистам, экспрессионистам, «Серапионовым братьям» и другим боевым деятелям русского литературного авангарда. Хотя при этом остается самим собой – немного старомодным неулыбающимся человеком в несозвучной времени широкополой шляпе и длинном андерсеновском пиджаке, похожем на сюртук.

Пожалуй, автор не вполне справился с романной формой. Сюжет распадается на две линии (конечно же, осененные двумя женскими образами-антиподами), и эти линии не очень-то убедительно связаны между собой; образ главного героя двоится в неясном тумане. От некоторых страниц веет холодком замысловатых аллегорий. И тем не менее это удивительное произведение – о человеке, который может летать. Не то, чтобы он научился, или изобрел что-нибудь, или получил тайное знание – он может летать простым и необъяснимым действием. Начальная сцена романа – сцена в цирке, где Друд демонстрирует публике эту свою возможность, – производит на читателя такое же потрясающее впечатление, как полет Друда на цирковых зрителей.

«Шаги бегущего исказились, уже двигался он гигантскими прыжками, без видимых для того усилий; его ноги, легко трогая землю, казалось, не поспевают за неудержимым стремлением тела; уже несколько раз он в течение прыжка просто перебирал ими в воздухе, как бы отталкивая пустоту. Так мчался он, совершив круг, затем, пробежав обыкновенным манером некоторое расстояние, резко поднялся вверх на высоту роста и замер, остановился в воздухе, как на незримом столбе. Он пробыл в таком положении лишь едва дольше естественной задержки падения – на пустяки, может быть треть секунды, – но на весах общего внимания это отозвалось падением тяжкой гири против золотника, – так необычно метнулось пред всеми загадочное явление. Но не холод, не жар восторга вызвало оно, а смуту тайного возбуждения: вошло нечто из-за пределов существа человеческого».

Эта сцена, лучшая в романе, неожиданным отблеском отразится в сáмом, пожалуй, знаменитом и дерзновенном произведении русской беллетристики XX века – в «Мастере и Маргарите» Булгакова. Представление Воланда и его ассистентов в театре Варьете, где тоже явлено «нечто из-за пределов существа человеческого», многими нитями связано с выступлением Друда в цирке «Солейль». Чудеса, совершаемые котом и Фаготом на сцене Варьете, так же очевидны и необъяснимы, как свободное движение человека в воздухе, и вызывают у зрителей реакцию, в которой восторг соединен с ужасом. «Зрелище вышло из пределов фокуса, став чудом, то есть тем, чего втайне ожидаем мы всю жизнь» – эти слова из пятой главы «Блистательного мира» можно поставить эпиграфом к двенадцатой главе «Мастера и Маргариты». Булгаков, несомненно, читал роман Грина (позднее, в 1925 году в Коктебеле они встретятся лично). Следы этого чтения отразились совпадениями в тексте, иногда почти дословными:

«Вопли „Пожар!“ не сделали бы того, что поднялось в цирке. Галерея завыла; крики: „Сатана! Дьявол!“ подхлестывали волну паники…» (Грин).

«…В Варьете после всего этого началось что-то вроде столпотворения вавилонского. К Семплеяровской ложе бежала милиция, на барьер лезли любопытные, слышались адские взрывы хохота, бешеные крики, заглушаемые золотым звоном тарелок из оркестра» (Булгаков).

«– Оркестр, музыку!!! – кричал Агассиц, едва сознавая, что делает» (Грин).

«…Кот выскочил к рампе и вдруг рявкнул на весь театр человеческим голосом:

– Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!!» (Булгаков).

Правда, сцены в Варьете и в цирке «Солейль» выдержаны в разных тональностях. У Булгакова все покрыто подвижной пеленой коварной иронии; Грин здесь и повсюду в романе совершенно серьезен. В его авторской интонации слышится трагизм; повествование мало-помалу приобретает характер мистерии. И как в классической мистерии совершается жертвоприношение героя, так в финале гриновского романа герой погибает, принесенный в жертву великой и несбывшейся мечте человечества.

Великое Несбывшееся – вот что проходит тайным, незримым персонажем по краю сцены «Блистающего мира».

И есть в этом романе эпизод настолько необычный для советской литературы, что при издании романа отдельной книгой его попросту выбросили. Руна, одна из двух главных героинь повествования, в итоге – виновница гибели Друда, приходит в церковь, и вот —

«…увидела она, сквозь золотой туман алтаря, что Друд вышел из рамы, сев у ног маленького Христа. В грязной и грубой одежде рыбака был он, словно лишь теперь вышел из лодки. …Пришедший взял острую раковину с завернутым внутрь краем и приложил к уху. „Вот шумит море“, – тихо сказал он. „Шумит… море…“ – шепнуло эхо в углах. И он подал раковину Христу, чтобы слышал он, как шумит море в сердцах».

Младенец Христос – собеседник летающего человека.

Летать для нас, человеков, – все равно что ходить по поверхности морских вод. Так же невозможно телу – как необходимо духу.

«В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу…» (Евангелие от Матфея, 14: 25–29).

От «Блистающего мира» прямой путь к «Бегущей по волнам».

X. О хождении по водам

В 1924 году супруги Грин (они оба выбрали эту фамилию-вымысел) переехали из Петрограда (тоже поменявшего имя, ставшего Ленинградом) в Крым, в Феодосию. Сначала снимали комнату, а с осени перебрались в квартиру, тоже съемную, но попросторнее, четырехкомнатную, в одноэтажном домике с крохотным садиком на Галерейной улице. Там прожили втроем – вместе с матерью Нины Николаевны – четыре с половиной года. Сейчас в этом доме музей Грина.

Внешней причиной переезда было бегство от соблазнов богемной жизни: в нэповском Ленинграде, пребывая в кругу старых литературных знакомых, Грин не удерживался, запивал. Но была и причина внутренняя и, может быть, более основательная. Крымская природа, морские дали, портовая Феодосия гораздо более походили на мир Грина, чем пыльный, холодный, повернутый спиной к морю Ленинград. Творец Зурбагана и Лисса как бы переселился в одно из своих творений.

В Феодосии весной 1925 года был завершен роман «Золотая цепь»; в следующем году он был опубликован в журнале «Новый мир» и вышел отдельной книгой в харьковском издательстве «Пролетарий».

Второй роман Грина так же непохож на первый, как первый – на все остальные. Здесь нет символистских картин и двоящихся образов; сюжет хотя и замысловат, но вполне укладывается в систему мер авантюрного жанра. Здесь не происходит непостижимых уму чудес: все, что кажется таинственным, находит в итоге разумное объяснение. Бедный юноша Санди