Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

смутной душой и надрывной судьбой, с отталкивающими притягательными приметами ее повседневной жизни – Грин становился «иностранцем в русской литературе». Но история и Россия, выброшенные из мира, созданного Грином, отыгрывались на нем самом. Он избежал мобилизации. Однако же в Петрограде, где литераторы варились в общем котле с депутатами Думы, обиженными сановниками и великосветскими фрондерами, нарастало оппозиционное напряжение. Полиция усердствовала, действуя при этом вслепую. В ноябре 1916 года политически неблагонадежный Грин был выслан из Петрограда в административном порядке за «непочтительный отзыв» о государе императоре в общественном месте. На сей раз уехал он недалеко: на станцию Лоунатйоки (ныне Заходское), что в восьмидесяти верстах от Финляндского вокзала столицы; там прожил до конца февраля.

Несложившаяся жизнь сложилась. Писательство, запои, ссылка, война… Рутина.

И вдруг космос сотрясся.

Совершилось невероятное.

Самодержавный колосс рухнул. «Россия слиняла в два, самое большее в три дня», – изумился Василий Розанов.

Революция. Грин пешком вернулся в Петроград в день свержения самодержавия – мы видели, как это происходило.

Никаких существенных изменений в его жизни поначалу не случилось. Те же журналы, те же люди вокруг. Правда, всеобщее бурление заставляло работать в лихорадочном режиме: за полгода последовало три десятка публикаций. Революция стимулирует энергию муз! Грин пытается выступить на поэтическом поприще. Стихотворение «Колокола» печатается в еженедельнике «Двадцатый век», «Обезьяна» и «Дайте» в «Новом Сатириконе». В мае эсеровская газета «Свободная Россия» (редактор Куприн) публикует его поэму «Ли» – произведение слабое до смешного, к счастью, тут же забытое читающей публикой. Было еще несколько стихотворений на революционные темы – все они ничего достойного не добавляют к творческой биографии Грина; поэтом он не стал.

Впрочем, в стихотворении «Петроград осенью 1917 года», напечатанном в той же «Свободной России», проступают черты пугающей реальности, которая скрывается в ближайшем будущем:

Убогий день, как пепел серый,

Над холодеющей Невой

Несет изведанною мерой

Напиток чаши роковой.

…

Упрямый ветер ломит шляпу,

Дождь каплей виснет на носу;

Бреду, вообразив Анапу,

К Пяти углам по колбасу,

К витринам опустевших лавок,

Очередям голодных баб

И к рыночным засильям давок

Прикован мыслью, будто раб.

Скоро, ох как скоро, лавки опустеют окончательно, и двери их будут заколочены досками; колбаса превратится в бестелесный предмет мечтаний; роковая чаша будет испита до дна, и мера ее окажется куда суровее, чем можно было предвидеть.

Все нажитое десятилетиями обнулилось за полгода. Выбор: либо смерть, либо взлет, небывалый, как из пушки на Луну.

Эйфорическая Февральская революция переросла в грозную Октябрьскую; за ней последовали все мыслимые бедствия. В 1918 году Петроград провалился в бездну разрухи, голода, красного террора. Одно за другим исчезали печатные издания, а вместе с ними – средства к существованию. Закрыт за контрреволюционное направление «Новый Сатирикон», в котором Грин печатался до самого последнего момента. Из сатириконовских публикаций явствует, что плоды революции для него горьки, что ее безумная реальность вызывает у него чувство, близкое к отвращению. Но политического протеста в них нет, и исторического суда автор не совершает. Он просто не вмещается в новый послереволюционный мир, так же, как не вмещался в обывательский мир дореволюционный. Неприемлема власть, которая держится на жестокости и насилии. Николай Вержбицкий, старинный приятель Грина, вспоминал потом его слова, сказанные летом 1918 года, на пороге «красного террора»: «…В моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием. „От палки родится палка!“ – говорил мне один дагестанец…»[33]

А куда деваться?

Заниматься писательством теперь, в оцепенелом от голода и ужаса Петрограде, в безумном царстве военного коммунизма, невозможно. Все старое изжило себя, в новое Грину нет хода. Надежды устроиться в Москве, попытки создать вместе с другими беспартийными литераторами независимую газету «Честное слово» терпят крах. Не время для беспартийности, не время для честных речей. И это снова тупик, как двенадцать лет назад, после севастопольской тюрьмы. Только тогда ему было 25, а теперь он стоит на пороге сорокалетия.

Из безнадежных тупиков есть только один выход: вверх.

В дымном тумане Гражданской войны и разрухи Грину было видение: «Алые паруса».

VIII. Осуществление ожидаемого

«Алые паруса», бесспорно, самое читаемое, самое знаменитое, самое любимое публикой произведение Грина. Именно эта повесть-феерия («феерия» в переводе на русский язык – волшебство) сделала Грина тем, кем он является для многих поколений читателей: бессмертным романтиком, вдохновителем юношеских мечтаний. Ее бесполезно подвергать литературоведческому анализу или критическому разбору – она не поддается критике. Невозможно сказать, хорошо она написана или плохо: она просто есть как непреложный факт. Порывистая фигурка Ассоль на скалистом берегу и Грэй под алыми парусами, появляющимися в морской дали, – всегда будут волновать молодых читателей, всегда будут заставлять испытывать светлые ностальгические чувства читателей постарше.

Это недлинное произведение заключает в себе немало художественных парадоксов. Оно написано яркими, почти плакатными красками, но его образы нежны и трепетны. Сюжет и мысль движутся в направлении прямом, как полет стрелы, так что читатель без труда предугадывает финал; но это не снижает напряженности повествования. Действие разыграно на плоскости, как будто сказочник вырезал картонные фигурки и заставил их двигаться на разрисованном бумажном листе; при этом в нем все объемно, все наполнено воздухом – кажется, что чувствуешь соленый вкус взлетающих от камней морских брызг.

Сказка превращается в жизнь, жизнь уходит в сказку.

Тут даже больше, чем сказка или миф. Тут предчувствие надмирного счастья, окончательного и совершенного, как Царство Небесное.

«Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом», – сказал апостол[34]. Ожидаемое осуществляется вопреки законам мира и невидимое облекается алыми парусами, являясь из морской мглы.

В музыке Грина начинают звучать мотивы, не слышные ранее. Многозначный подтекст выявляется в названии деревни, где живет Ассоль, – Каперна. Словесный гибрид: «Капернаум» плюс «таверна» (или хуже: «скверна»). Капернаум – город при море-озере Тивериадском, где говорил Христос и творил исцеления; но жители Капернаума, кроме нескольких чудаков, не услышали слов и отвергли чудо. Ассоль и ее отец Лонгрен – отверженные среди обитателей Каперны.

Именно к отверженным обращено Евангелие.

«Евангелие» в переводе с греческого – благая весть, то есть известие о том, что счастье будет.

Пророчество сказочника Эгля, обращенное к Ассоль, – благая весть о пути в «блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом». И это пророчество сбывается вопреки всем законам трехмерного мира, и это так удивительно и убедительно, как если бы человек просто взял и полетел. Финальная сцена феерии – встреча Грэя и Ассоль под сенью алых парусов (алый цвет – цвет пасхи, цвет