Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Воскресения) – столь мощно заряжена светлым оптимизмом, так наполнена любовью к жизни и к человеку, что совершенно невозможно представить, в каких тяжких, непригодных для бытия человеческого условиях создавалась эта повесть.

Еще летом 1918 года Грин пытался убежать от голода в Москву, где еще как-то работали издательства, выходили газеты и журналы. Но и там найти средства к существованию становилось все труднее. Какое-то время они с Вержбицким кормились тем, что сбирали колосья с полей и картошку с чужих огородов. Вернулся в пустеющий Петроград. Настала зима – убийственная, ледяная. Бывшая столица той зимой походила на корабль-призрак. Пустые, занесенные неубираемым снегом улицы, темные окна, разбитые фонари, сиротливо поблескивающие из-под поземки трамвайные рельсы, по которым давно не ходили трамваи. Редкие молчаливые прохожие с исхудалыми землистыми лицами. Милицейские патрули и стрельба где-то там, в холодной темноте – то ли перестрелка милиционеров с бандитами, то ли расстрел.

«Странный, роковой город, – лишь в те месяцы почувствовал я всю магнетическую силу его притяжения, все мрачное очарование его ран, зияющих пустырями и темными громадами пустынных домов, лишенных огней, среди глыб снега и льда на заколоченных улицах. Истинную и глубокую страсть внушал он». Так через четыре года напишет Грин о столице Союза коммун Северной области (наименование Петрограда на языке военного коммунизма) в рассказе «Тифозный пунктир».

Зиму Грин пережил в общежитии Дома союзов деятелей художественной литературы (так на советско-канцелярском языке называли писателей). Ближе к лету был призван в Красную армию (на основании постановления Комиссариата по военным делам Петрограда и Петроградской губернии «О призыве лиц, не эксплуатирующих чужого труда») и в сентябре направлен в Витебск, в роту связи. В его вещмешке уже лежала тогда пачка листков с черновиками будущих «Алых парусов». Из Красной армии в марте 1920 года Грин бежал – так же, как из армии царской. Не миновать бы ему расстрела за дезертирство, но, к счастью для себя и для литературы, по дороге Грин тяжело заболел. Подозрение на туберкулез, санитарный поезд, отпуск по болезни, Петроград, Боткинские бараки. В апреле вышел из больницы – и через несколько дней свалился вновь, на этот раз в тифу. Тиф, косивший петроградцев тысячами, пощадил Грина: через месяц он пошел на поправку.

И снова жизнь в опустелом голодном городе – все то, что прекрасно будет им описано в начале рассказа «Крысолов»: «Я спал на полу и диванах, на кухонной плите и на пустых ящиках, на составленных вместе стульях и однажды даже на гладильной доске. За это время я насмотрелся на множество интересных вещей, во славу жизни, стойко бьющейся за тепло, близких и пищу. Я видел, как печь топят буфетом, как кипятят чайник на лампе, как жарят конину на кокосовом масле и как воруют деревянные балки из разрушенных зданий».

Летом 1920 года Грину как писателю удалось поселиться в Доме Искусств – удивительной писательской коммуне меж Невским, Мойкой и Большой Морской. Дом Искусств был организован по инициативе Горького; здесь советская власть – Петросовет и Наркомпрос – давала литераторам жилье и скудный паек и возможность выжить. Здесь перемогала смертоносное время вся русская литература, от Блока до Шкловского и от Амфитеатрова до Эйхенбаума.

В Доме Искусств, в темной пустой комнатенке с железной кроватью, кухонным столом и печкой-буржуйкой, была дописана феерия «Алые паруса». Из комнаты своей Грин выходил, кажется, только для того, чтобы очередной раз поссориться с соседями – писателями, поэтами, критиками, драматургами. Во всяком случае, у большинства из них остались о Грине воспоминания как о мрачном, неуживчивом, суровом человеке. Как будто все звонкое и светлое, что было в нем, впиталось в ткань его прозы, а для людей, тех, что снаружи, осталась колючая, жесткая шкура.

Но – не совсем так.

«Алые паруса» были завершены, по-видимому, в ноябре 1920-го: в начале декабря Грин читал фрагменты повести обитателям Дома Искусств. А в конце января 1921 года в его жизни совершилось еще одно чудо: на углу Невского и Садовой (при большевиках они стали называться «проспект 25-го октября» и «улица 3-го июля») он повстречал знакомую – Нину. Когда-то, в начале революции, она работала секретарем-машинисткой в редакции газеты «Петроградское эхо»; там они изредка виделись и Грин даже немного ухаживал за ней. Потом бурная эпоха разнесла их в разные стороны. И вот – столкнулись нос к носу, случайно. Он – сорокалетний угрюмый бездомный чудак с мрачноватой репутацией, и она – молодая, обаятельная, в свои 26 лет одинокая, потерявшая мужа в кровавом мраке Мировой войны. Через два месяца Нина Николаевна, урожденная Миронова, по первому мужу Короткова, стала женой писателя Грина. Его спутницей до смерти. Хранительницей памяти после смерти.

IX. Полет над остывающей лавой

«Алые паруса» вышли в начале 1923 года отдельной книжкой с посвящением Нине Николаевне Грин.

Их брак был зарегистрирован 20 мая 1921 года. В письме Горькому Грин просил о содействии в получении по этому случаю бутылки спирта (в Советской России продолжал действовать введенный до революции сухой закон). Неизвестно, удалось ли удовлетворить это прошение; если да, то выпил Грин свою дозу отдельно от невесты. О том, чтобы «погулять» на собственной свадьбе, не могло быть и речи: Нина Николаевна сразу поставила ему жесткое условие – не пить. Из Дома искусств ушли, сняли неуютную комнату в бывшей барской квартире. Имущества не было; спали на полу. Лето 1921 года провели в живописном Токсово, где удалось найти жилье не за деньги, которых тоже не было и которые ничего не стоили, а за пайковые соль и спички. Так начиналась супружеская жизнь.

В творческой биографии нашего героя наступил третий и главный период. «Алыми парусами» открывается волшебство. Сгорел в морозном революционном пламени – и возродился. Гриневский окончательно и бесповоротно стал Грином, создателем миров завораживающих, манящих, блистающих.

«Блистающий мир» – так озаглавлено повествование, к написанию которого Грин приступил сразу после окончания «Алых парусов».

В окружающем, внешнем мире дела как будто бы пошли на лад. Наступил НЭП – весна после леденящего холода военного коммунизма. Революционная лава остывала, создавая новый ландшафт. Появились магазины, товары, нэпманы, автомобили, деньги. Стали издаваться журналы и прочая печатная продукция. У Грина вновь образовался заработок. Более того, Грин становится весьма востребованным писателем. Одна за другой выходят его книги: в 1922 году «Белый огонь. Рассказы» (Петроград, «Полярная звезда»); в 1923 году «Алые паруса» (Москва, издательство Френкеля) и сборник «Рассказы» (Москва-Петроград, Госиздат), в 1924 году сборник «Сердце пустыни» (Москва, «Земля и фабрика») и в том же издательстве – роман «Блистающий мир».

«Блистающий мир» – первый роман Грина; по объему он в два с лишним раза больше «Алых парусов», изысканнее по фактуре, сложнее по содержанию – вообще не похож на прежние рассказы и повести. Он труден для понимания – вернее, он едва ли может быть понят