Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«Около 10 часов вечера адъютант, к общему восторгу, сообщил, что наконец окончательно объявлена нам мобилизация…

Ночь ясная, теплая, безоблачная; легкий ветерок доносит запах цветущих лип из дворцового парка. … Непробудным сном спит, прикрывшись ставнями, тихая, мирная Гатчина – город семейственной, средней интеллигенции. Сквозь щели некоторых ставен мерцает чуть заметный свет от огоньков лампадок. Тишину и покой нарушают лишь перекликающиеся петухи, да шелест листьев от набегающего предрассветного ветерка. … День обещает быть чудесным»[110].

Этот «чудесный день» двадцатишестилетний гвардии поручик Гоштовт провел в хлопотливых сборах, в разъездах между Гатчиной и Царским Селом, в сумбурной работе комиссии по приемке лошадей для кирасирского полка (мобилизации подлежали не только люди, но и лошади). Лишь вечером, в половине девятого, исполнив служебные обязанности, уехал поездом в Петербург: надо увидеть столицу – кто знает, быть может, в последний раз…

По всему городу на афишных тумбах были расклеены листовки-объявления: «Государь Император Высочайше повелеть соизволил привести армию и флот на военное положение. Первым днем мобилизации назначено 18 июля 1914 года».

Петербург преобразился в считаные часы.

Из дневника Гоштовта: «При выходе с вокзала на улицу я впервые был совершенно захвачен патриотическим подъемом манифестировавшего народа. От Проходных казарм, в строю, в пиджаках и картузах, но стараясь отбивать четко ногу, шли запасные и вместе с огромной толпой, их окружавшей, пели гимн»[111].

Проезжая на извозчике по многолюдным, несмотря на поздний час, и необычно шумным улицам Петербурга, поручик вглядывался в лица прохожих, вчера еще мирных обывателей, сегодня – участников великой войны. Вот этот прилично одетый господин с либеральной бородкой, в белой летней шляпе и с тросточкой – кто он? Будущий герой сражений, труженик тыла или враг царя и родины, вечно недовольный интеллигент?

Господин в шляпе с интересом посмотрел на проехавшего мимо офицера. Что-то неотчетливо подумал о крестах, которые скоро украсят мундиры таких вот поручиков… А может быть, поставлены будут на их могилах… Господин направлялся домой: он изрядно устал за день. Вошел в парадное, кивнул сонному швейцару, поднялся на третий этаж и исчез в темноте квартиры, на входной двери которой красовалась медная дощечка с надписью: «Михаилъ Константиновичъ Лемке, журналистъ».

Из дневника М. К. Лемке.

18 июля, пятница. «Манифестации на улицах местами имеют величественный характер. … Общий подъем, бодрость, серьезность настроения, отрешенность от личных переживаний горя, полная трезвость – на общую радость, водка не продается. Простые женщины как-то не решаются следовать своей привычке „повыть“ и „поголосить“ – слишком определенно общее настроение провожаемых ими завтрашних воинов».

19 июля, суббота. «Указом Вильгельма Германия объявлена на военном положении. России ею предъявлен ультиматум»[112].

Как раз тогда, когда Лемке делал запись в дневнике о германском ультиматуме, к перрону Николаевского вокзала подходил поезд из Москвы. На площадке вагона третьего класса стоял высокий стройный красавец 33 лет – Александр Блок. Сейчас он сойдет на перрон и отправится к трамвайной остановке, и на трамвае домой, на Офицерскую. При нем записная книжка и карандаш, на кончике коего зреет слово «манифест».

20 июля, в воскресенье, последовал высочайший манифест о войне с Германией. После полудня государь с семейством прибыл на яхте из Петергофа к Николаевскому мосту, там пересел на катер, который доставил его к Зимнему дворцу. На набережных было невероятно многолюдно. В толпе махали руками, кричали что-то приветственное. В четыре часа в Николаевском зале Зимнего дворца состоялось торжественное молебствие о ниспослании победы русскому оружию.

Из дневника Лемке: «При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали „ура“ и пели „Боже, царя храни“»[113].

Если Лемке (вхожий в коридоры власти) самолично присутствовал в начале пятого часа в Зимнем дворце или на набережной у Иорданской пристани, то он мог видеть в толпе придворных моложавого безукоризненно стройного конноартиллериста в гвардейском полковничьем мундире – великого князя Андрея Владимировича, скандально известного в обществе своей связью с балериной Матильдой Кшесинской. Великий князь вернулся после церемонии в свой роскошный особняк на Английской набережной, принялся заполнять дневник. Его эмоциональные впечатления удачно дополняют суховатые описания Лемке.

Из дневника великого князя Андрея Владимировича: «Когда певчие запели „Спаси Господи“, все запели хором и почти у всех на глазах заблистали слезы. Речь Государя еще больше подняла настроение. В его простых словах звучали, как у Апостола, силы с неба; казалось, что Господь всемогущий через него говорил с нами…»[114]

Лемке: «Царь… вместе с Александрой Федоровной вышел на балкон… Толпа ревела всей грудью…»[115]

Андрей Владимирович: «Вся она (площадь. – А. И.-Г.) была заполнена сплошь народом – от дворца вплоть до зданий штабов. При появлении Государя все стали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась»[116].

Лемке: «То здесь, то там слышны возгласы: „Долой Германию!“, „Да здравствует Россия!“… Весь день гудят колокола. У всех церквей толпы молящихся. Настроение праздничное и приподнятое; ни тоски, ни равнодушия»[117].

Андрей Владимирович: «Ни одного пьяного. Все трезвые»[118].

В последующие дни из Петербурга в направлении будущего фронта один за другим отправлялись гвардейские полки; сначала кавалерия, потом пехота. Первыми вступили кирасиры – 20 июля.

Из дневника Гоштовта: «Справа по три наш эскадрон идет по улицам Гатчины, направляясь к военной платформе. … День ясный, безветренный; солнце щедро льет на нас свои лучи. Из открытых окон бросают цветы. Старушки крестят нас широким крестом; на глазах у них слезы. … Платформы, залы, двор – все залито народом. Кричат ура, машут шляпами, платками, бросают в вагоны цветы, пачки папирос, плитки шоколада. На платформе реалисты с портретом Государя, осененным двумя национальными флагами. Гатчина провожает нас величественным, несравненным нашим национальным гимном… Поезд отходит…»[119]

26–30 июля по улицам имперской столицы к вокзалам промаршировали полки 2-й гвардейской пехотной дивизии; затем настала очередь 1-й.

Цвет и блеск имперской столицы уходил, чтобы не вернуться. Новая, непонятная жизнь брала город за горло.

Из записной книжки Блока: «22 июля. …Ночью на Невском – немецкие вывески, манифестации, немецкие „шпионы“, австрийские флаги»[120].

Патриотические манифестации неожиданно и быстро переросли в бессмысленные погромы. Били витрины магазинов, на вывесках которых красовались нерусские фамилии владельцев. Почему-то стали разламывать и поджигать трамвайные вагоны. 1 августа толпа ринулась громить опустевшее здание германского посольства на Исаакиевской площади. Сожгли несколько залов. Разбили севрский фарфор. Скульптурную группу Диоскуров сбросили с крыши и утопили в Мойке.

Из дневника Зинаиды Гиппиус. Запись от 1 августа:

«…разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки.

…Выступление без повода, без предлогов, без лозунгов, без смысла…

…Это органическое начало революции…»[121]

II. Знамения в петроградском небе

Мировая война в творчестве Блока почти не отразилась. Единственное исключение – стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем» (1 сентября 1914 года).