Красный код - Алексей Викторович Вязовский

По коридору прошел проводник, стуча по дверям ключом — Прибываем, сдаем бельишко!

Оставалась одна тонкость — выйти. Проводник видел настоящего Ковалёва, знал его в лицо; столкнись я с ним на перроне при свете дня — и всё, легенда рухнет на первом же шаге. Значит, придется опять хитрить.

Глава 26

Я дождался, пока поезд остановится окончательно и по вагону пойдёт суета высадки, надел шинель, взял чемодан, вышел в противоположный тамбур — не тот, где дежурил проводник, — и треугольным ключом отпер наружную дверь на нерабочую сторону, к путям. Спрыгнул на щебёнку между составами, притворил дверь за собой. Огляделся — никого, только пути, вагоны, вдалеке маневровый пыхтит. Я поправил буденовку и, стараясь держаться уверенно, как человек, которому положено тут ходить, зашагал вдоль состава к вокзалу.

Вышел я к нему сбоку, смешался с потоком прибывших — и снова, как когда-то в Москве, растворился в толпе, только теперь не бродягой, а командиром РККА, на которого встречные косились уважительно и уступали дорогу. Странное, непривычное ощущение — быть не дичью, а человеком при форме и власти.

Голод скрутил так, что перед глазами плыло. Первым делом — поесть, иначе свалюсь прямо тут, посреди вокзала, и никакая легенда не спасёт. Я нашёл вокзальный буфет — светлый, шумный, с мраморными столиками и стеклянной витриной, за которой лежало такое, от чего у меня, не евшего двое суток, свело челюсти. Я взял всего и сразу: горячий, исходящий паром борщ с пампушками, тарелку с котлетой и жареной картошкой, ломоть белого хлеба, стакан компота и, не удержавшись, пирожное — кремовое, роскошное, с пудрой.

За стойкой стояла молоденькая продавщица — круглолицая, с ямочками, в белом переднике, — и, пока пробивала мне всё это, поглядывала на меня с откровенным, весёлым интересом.

— Далеко едете, товарищ командир? — спросила она, подавая борщ, и стрельнула глазами.

— К месту службы, — ответил я, и голос со сна и голода вышел хриплым — Прибыл вот.

— К нам, в Одессу? — обрадовалась она. — Ой, хорошо у нас, вот увидите. Море, каштаны скоро зацветут… — Она чуть склонила голову. — А вы кушайте, кушайте, а то бледный какой. С дороги, видать, наголодались. Добавки захотите — вы скажите, я положу.

— Спасибо, — я улыбнулся ей, впервые за долгое время просто по-человечески. — Уж наголодался, не то слово.

Я ел так, что за ушами трещало, — жадно, торопливо, чувствуя, как с каждой ложкой возвращается жизнь, как перестаёт плыть перед глазами, как теплеет внутри. Борщ был обжигающий, наваристый, пампушки с чесноком таяли во рту, котлета сочная, картошка золотая. Шкала здоровья поползла вверх, да и настроение улучшилось.

Продавщица подкладывала мне хлеба, подливала компоту, щебетала что-то про город, про погоду, про то, что Оперный театр и Воронцовский маяк — я кивал, и мне было почти хорошо. Впервые за целую вечность кто-то говорил со мной без задней мысли, просто потому, что я молодой военный, а она — хорошенькая буфетчица, и весна.

Наевшись до отвала, я поблагодарил её, оставил щедрые чаевые с воровских рублей — она зарделась и помахала мне вслед, — и вышел с вокзала уже другим человеком: сытым, отогревшимся, почти живым.

Теперь — бородка.

Парикмахерскую я нашёл неподалёку, в переулке рядом с вокзалом, — маленькую, старую, с потёртыми креслами и запахом одеколона, мыла и горячих полотенец. Хозяйничал в ней старик — сухонький, седоусый, с прямой, несмотря на годы, спиной и внимательными, выцветшими глазами. Он усадил меня в кресло, накинул простыню, оглядел мою заросшую физиономию профессионально-неодобрительно.

— Подстричься и побриться — дал команду я, устраиваясь поудобнее.

— Запустили себя, товарищ командир, — сказал он с лёгким укором, взбивая пену в чашке. — Бородищу отрастили. Военному человеку не к лицу. Сейчас поправим.

Он работал ловко, споро — намылил, взялся за опасную бритву, повёл ею по щеке уверенно, привычно, как человек, делавший это тысячи раз. Руки у него, несмотря на возраст, не дрожали.

— Хорошо бреете, отец, — сказал я. — Рука твёрдая.

— А как же, — он усмехнулся в усы. — Я, товарищ командир, полвека с бритвой. Господ офицеров брил в своё время. — Он повёл бритвой под подбородком. — Я ведь и сам служил. Ещё ту, германскую, прошёл, всю, от звонка до звонка. Начинал денщиком, закончи фельдфебелем.

— Империалистическую?

— Её, родимую. — Он отёр бритву о полотенце. — Четырнадцатый, пятнадцатый… под Перемышлем был, в Карпатах мёрз. Всё было. — Он покачал головой. — Насмотрелся я, товарищ командир, на войну эту. Врагу не пожелаешь. Молодые вон вы все, бравые, а я гляжу на форму — и вспоминаю. Только у нас погоны были, а у вас вот кубики. Другое время.

— Другое, — согласился я, и что-то кольнуло: старик прошёл ту войну, а я знал про войну, которая ещё впереди и будет во сто крат страшнее. — А не страшно было, отец?

— Страшно, — просто сказал он. — Всем страшно, кто не дурак. Только человек ко всему привыкает, товарищ командир. И к страшному привыкает. Это-то и худо. — Он закончил с подбородком, взялся подравнивать виски, потом сбрызнул меня Шипром. — Ну вот. Другое дело.

Он снял простыню, обмахнул мне шею, поднёс зеркало. Из него смотрел на меня чужой и знакомый разом человек — гладко выбритый, помолодевший, подтянутый молодой командир. Ни следа бороды, ни следа беглого Ивана. Ковалёв. Вылитый Ковалёв с приметами в удостоверении.

— Спасибо, отец, — я расплатился и сунул ему сверх щедро, от души. — Держи.

— Благодарствую, товарищ командир, — старик поклонился с достоинством старого служаки, спрятал деньги. — Дай вам бог. Служите хорошо.

Я поднялся, надел буденовку, оглядел себя ещё раз. Всё. Готов. И, уже у двери, обернулся:

— Отец, а не подскажешь — где тут штаб Перекопской дивизии? Прибыл вот, а города не знаю.

— Перекопской? — старик кивнул. — Как же, знаю, все знают. Это вам, товарищ командир, отсюда прямо, до бульвара, а там налево возьмёте и всё вдоль, мимо собора, квартала три-четыре. Большое такое здание, с флагом, часовой у входа — не пройдёте мимо. Всякий покажет, коли заплутаете.

— Спасибо.

— На здоровье. Служите, — сказал старик мне вслед.

До штаба старик указал дорогу через центр, и я не