Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Разбудил меня стук.

— Командир! Это проводник. Харьков! — голос за дверью, бодрый, утренний. — Стоим двадцать минут. Не надо ли чего? Чайку, покушать?

Я вздрогнул, еле смог сесть — дебаф еще действовал… За окном — станция, дневной свет, суета перрона, крики, лязг. Харьков. Полпути до Одессы проехали. Открывать нельзя, проводник меня опознает! Точнее не опознает — краскома то он видел.

— Нет, — отозвался я, не открывая, стараясь, чтобы голос звучал глухо, даже приложил ко рту платок. — Ничего не надо. Спасибо. Отдыхаю.

— Как знаете, — проводник потоптался и ушёл.

И я продолжал валяться на полке. Потом собрался, нашел в чемодане Ковалева тормозок с едой. Сало, черствый хлеб. Поел. Выждав пока вагон затихнет, быстро сгонял в туалет — дыра в полу, вот и весь сервис. Завалился обратно спать.

Ещё сутки, пока поезд тащился дальше на юг, — лежал в своём купе пластом, отгородившись от мира запертой дверью, отходя от той ночи. Дебафы висели гроздью, тянули силы, и я почти не вставал.

Чтобы хоть чем-то занять голову и не сойти с ума наедине с собой, я решил заняться делом. Мне ехать к военным, принимать взвод, о котором я не знал ровным счётом ничего. Пора было разобраться, во что я влезаю. Я собрался с силами и вызвал Тима.

«Справку. Сапёрно-маскировочные взводы РККА. Что это, зачем, чем занимаются, кому подчиняются».

«Запрос принят. Категория: военное дело, специальные подразделения. Стоимость — шесть трудодней».

«Плачу».

И Тим развернул передо мной то, от чего я, даже разбитый и обессиленный, присвистнул про себя.

'СПРАВКА. Сапёрно-маскировочные взводы РККА.

Под безобидным названием «сапёрно-маскировочный взвод» в 1933–1934 годах в Красной Армии созданы первые штатные подразделения армейского специального назначения — разведывательно-диверсионные. Прообраз того, что позже назовут спецназом.

Происхождение. Формировались согласно директиве по западным приграничным округам. Разворачивались вдоль всей западной границы — от Финского залива до Чёрного моря, а также на Дальнем Востоке. Численность — по сорок человек. Взвод придавался стрелковой дивизии, но по существу это не сапёры: название маскировочное, для прикрытия истинных задач.

Подчинение. Административно — при сапёрном батальоне дивизии. Фактически — в оперативном подчинении начальника разведки дивизии (разведывательного отдела штаба). То есть подразделение разведки, спрятанное в инженерных частях.

Задачи. В случае войны — действия в тылу противника: разведка, диверсии на коммуникациях, подрыв мостов, железных дорог, узлов связи, складов; создание и обеспечение партизанских баз; нарушение управления и снабжения врага. В мирное время — подготовка к этому: изучение приграничной территории противника, отработка скрытых переходов границы, минно-подрывное дело, маскировка, выживание, стрельба, рукопашный бой, топография, иногда языки сопредельной стороны.

Отбор жёсткий: физически крепкие, выносливые, психологически устойчивые, с чистой анкетой, преимущественно члены партии и комсомольцы. Командиры проходят специальную подготовку на закрытых курсах при разведуправлении.

Оснащение. Стрелковое оружие, взрывчатка, средства связи (в том числе радио), маскировочное снаряжение. Взвод — самостоятельная боевая единица, способная действовать автономно, малыми группами, в отрыве от основных войск.

Примечание. Направление считается перспективным и засекреченным. Существование таких подразделений не афишируется.

Дальнейшая судьба: расформированы в ходе репрессий 1937–1938 гг., значительная часть личного состава и командиров арестована'.

Я дочитал — и, несмотря на дебафы, на слабость, на муть в голове, почувствовал, как во мне шевельнулось что-то похожее на азарт. Вот, значит, во что я влезаю. Не пехотный взвод с трёхлинейками, а зародыш спецназа. Разведка, диверсии, взрывчатка, радио — радио! — переходы через границу, работа в тылу врага. Ковалёв ехал командовать без пяти минут диверсантами у самой румынской границы. Да тут одних квестов и ачивок отсыпят столько, что уровень у меня будет минимум «бог».

И последняя строчка, наполовину закрытая, кольнула холодком: «расформированы в ходе репрессий тридцать седьмого — тридцать восьмого, личный состав арестован». Я въезжал в подразделение, которому через два года объявят приговор. Придется надевать шинель человека, чью должность вскоре назовут изменнической.

Впрочем, до тридцать седьмого мне ещё дожить надо было. А пока — доехать, не спалиться и принять этот необычный взвод.

Я свернул справку, закрыл глаза и под мерный стук колёс, тащивших меня всё дальше на юг, всё дальше от того, кем я был, снова провалился в тяжёлую дрёму.

* * *

Проснулся я оттого, что в купе было светло и тепло, а поезд начал притормаживать. Впервые за эти сутки я почувствовал себя не выжатой тряпкой, а живым человеком — дебафы отпустили, отвисели своё, и тело, хоть и ослабшее от голода, снова слушалось. Я сел, глянул в статы: «Нервное истощение» и «Мертвецы за спиной» пропали, из неприятного осталась только «Печать Каина», но и ей срок капал к концу. Здоровье просело до дна, кишки подводило от голода, но голова была ясная. Уже хорошо.

Я отодвинул занавеску — и не узнал мира за окном.

Снега не было. Совсем. За те сутки, что я провалялся пластом, поезд утащил меня из зимы в весну — из подмосковных сугробов на украинский юг, где февраль был уже не февраль, а натуральная весна. За окном тянулась чёрная, оттаявшая, парящая на солнце земля, голые ещё сады, беленые мазанки под камышовыми крышами, лужи, отражающие блёклое, но настоящее весеннее небо. Где-то на путях орали грачи. Пахло — я приоткрыл форточку — сырой землёй, дымом, югом. Одесса. Или уже совсем близко.

А мне пора было окончательно становиться Ковалёвым.

Я активировал «Строевую выучку» — и в голове тихо, без ощущений почти, улеглось что-то новое: как положено носить форму, как заправляться, куда что цеплять, как держаться. Не знание даже, а навык, вбитый будто в мышцы. Спасибо, разрабы, хоть тут не дали опозориться на пуговицах. Я достал из чемодана Ковалёвскую форму и стал обряжаться — впервые в жизни в военное, да ещё чужое.

Гимнастёрка село как влитая — мы с покойным и правда были одной стати. Намотал портянки вполне профессионально, в одно слитное движение. Галифе, сапоги — крепкие, разношенные по чужой ноге, но терпимо. Ремень, портупея. Два кубаря в петлицах — командир взвода. Я запихнул своё старое, гражданское, в тот же чемодан, глянул в зеркало на двери.

Оттуда на меня смотрел командир. Молодой краском, ладный, подтянутый, — если бы не бледное, осунувшееся лицо и не эта дурацкая бородка. Ее надо было убирать, и немедленно. Ковалёв на приметах — «лицо славянского типа, особых примет нет», гладко бритый военный, а не заросший беглец. Борода меня прятала в Москве, а тут, в форме, она наоборот