Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Я просидел в читальне ещё с полчаса, для верности, пока совсем не стемнело за окнами, — пусть первая, самая злая волна облавы прокатится и схлынет. Потом закрыл журнал, надел кепку, кивнул на прощание не поднявшей головы женщине за конторкой, вышел обратно в холод, в темноту, в город, который меня активно искал.

Дальше был долгий путь по осторожному пунктиру. Я шёл не напрямик, а так, как вёл маршрут, — останавливаясь в подворотнях, пропуская редкие машины, пережидая случайных прохожих, забирая всё дальше от центра, к окраинам, к промзонам.

Февральский вечер лёг рано и укрыл меня темнотой, как одеялом, и это было единственное, что сегодня работало на меня. Уже в глухих потёмках я выбрался к железнодорожному полю — к бесконечному разливу путей, стрелок, стоящих и медленно ползущих составов, к красным и зелёным огонькам семафоров, к тому особому миру, что живёт своей ночной жизнью на задворках большого города. Пахло угольной гарью, мазутом, где-то тяжело ухали, сцепляясь, вагоны, лязгали буфера, перекликались невидимые сцепщики, и лучи их фонарей чертили в темноте дрожащие полосы.

Проникнуть на станцию оказалось не так страшно, как я боялся. Она была слишком большой, слишком тёмной и слишком занятой своей работой, чтобы тут можно было организовать надежную охрану. Я перевалил через насыпь в неосвещённом месте, скользнул между стоящими составами и оказался внутри, в лабиринте из вагонов, колёс и сцепок, где темнота была союзницей, а лязг и шипение пара глушили любой звук моих шагов. Пару раз вдалеке проходили обходчики с фонарями, и я пережидал их, вжавшись между колёсными парами, чувствуя, как от металла тянет ледяным холодом, а потом пробирался дальше.

Труднее всего было найти нужный поезд. Можно было спросить Тима, но трудодней сегодня я и так растратил изрядно и вполне возможно, оставшиеся токены мне дальше ой как пригодятся.

Решил попробовать справиться собственными силами. А заодно прокачать интеллект — пусть система накинет единичку. Начал внимательно приглядываться к поездам. Составов стояло много, они формировались, переставлялись, часть пустовала, еще некоторые стояла под погрузкой, и определить, какой скоро тронется и куда пойдёт, оказалось целой наукой. Я крался вдоль вагонов, вчитываясь в меловые пометки на бортах, в трафаретные надписи и номера, пытаясь понять эту тайнопись, и уже почти отчаялся, когда наткнулся на сцепщиков, гонявших состав, и подслушал из их переклички обрывок, который меня выручил: длинный эшелон на дальнем пути они называли южным и говорили, что скоро дадут отправление. Мне, в общем-то, было всё равно куда, лишь бы вон из Москвы, но юг звучал не хуже прочего. Это направление означало тепло вместо московской стужи, а это уже было существенным плюсом.

Я пробрался к составу и стал искать себе место. Под некоторыми вагонами были специальные ящики для инструмента и тормозных башмаков. Проблема в том, что они были заперты. Пришлось обходить вагоны один за другим, пока я не нашел расшатанную крышку. Замочный язычок прилегал слабо, вставив рукоятку ТТ в большую щель, я смог раскачать дверцу и сломать запирающее устройство. Вся моя деятельность осталась незамеченной — вокруг гремели составы, раздавались гудки.

Я выгреб наружу из ящика часть промасленного тряпья и железок, чтобы освободить себе логово, и втиснулся внутрь, скорчившись, подтянув колени к подбородку. Было тесно, жёстко и уже холодно, но это была нора, а нора — это жизнь.

Саму крышку удалось прикрутить изнутри проволокой, что нашлась под тряпьем, так что снаружи меня не должны были заметить. Ну а если обнаружат, то, считай, я сам себя запер в ловушек. Выбраться быстро отсюда не получится.

Я лежал в темноте, вслушиваясь в станцию, и ждал. Ждал долго, до ломоты в затёкших ногах, пока где-то далеко впереди не ударил колокол, не отозвался протяжным гудком паровоз и по всему составу, от головы к хвосту, не прокатился железный лязг. Вагоны дёрнулись, сцепки натянулись, и мой ящик тоже ожил, качнулся и медленно, тяжело пополз. Колёса застучали на стыках — сначала редко, вразнобой, потом всё ровнее, всё увереннее, набирая ход, и станционные огни в щелях поплыли назад, в темноту, а вместе с ними уплывала и Москва: со своими крышами, погонями, подземельями, с рябым человеком в кабинете под лампой, с рыжей женщиной, спящей сейчас в тёплой квартире и ещё не знающей, что меня больше нет и не будет рядом.

Когда стук колёс сделался ровным и убаюкивающим, а город окончательно остался позади, я перевёл дух и по старой привычке вызвал свои статы — просто чтобы понять, с чем уезжаю в эту новую, неизвестную жизнь.

«Иван ('Алекс»). Уровень 4.

Интеллект — 5. Сила — 5. Скорость — 4.

Здоровье — 7 из 9. Риск — 5 из 5 (высшая категория розыска).

Кошелёк: 74 трудодня, 21 бона Торгсина.

Навыки: «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё». Открыта ветка «Кладоискатель».

Достижения: «Дерзость города берёт», «Первая кровь», «Врёт как дышит», «Режиссёр», «Суфлёр», «Каллиграф», «Торговец», «Охотник стал добычей».

Активные задания: «Голос из тени» (контакт установлен, ожидается отклик), «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон»'.

Негусто для беглеца, но уже и не с нуля начинаю новую жизнь. Уровень четвёртый, есть трудодни, боны и канал связи с самим Сталиным. А также целая пригоршня умений, купленных кровью, ложью и чужой смертью.

Поезд стучал колёсами на юг, ящик потряхивало, снизу тянуло стужей и угольным дымом, а я лежал, свернувшись, и думал о том, что впереди у меня целая страна и целая мировая война.

* * *

Проснулся я оттого, что поезд стоял. Не грохотал, не качался, не отбивал колёсами свою бесконечную дробь, а стоял — тихо, мёртво, и в этой внезапной тишине я и вынырнул из тяжёлого, вязкого забытья. Было темно и холодно. В первую секунду я не понял, где я, — а потом всё тело разом доложило о себе такой ломотой, что я едва не застонал. Затекло всё. Ноги, спина, шея, руки — я пролежал скорченным в железном ящике невесть сколько часов, поджав колени к подбородку, и теперь каждый сустав, каждая мышца ныли и не желали разгибаться.

Первым делом, ещё не вылезая, я по привычке скосил глаза на здоровье. Семь из девяти. Не убыло! Я ждал, что просадка будет — ночь в стылом железе, на морозе, скрючившись, — а нет, семёрка держалась, и плечо, к которому я мысленно прислушался, молчало. Не ныло, не