Красный код - Алексей Викторович Вязовский

знал, на какой: про Германию, про март, про воинскую повинность, — и перечитал её ещё раз. И ещё. Глаза его расширились, что-то дрогнуло в рябом лице — не страх, нет, а острое, хищное внимание. Он дочитал до конца. Взял блокнот, повертел, раскрыл, полистал колонки цифр. Взял наставление, пробежал глазами — и я видел, как он понял, что это, как оценил.

— Что там, товарищ Сталин? — не выдержал Власик. — Угрозы? От кого письмо?

Тот не ответил. Он ещё раз, задумчиво, провёл пальцем по строчкам блокнота, отложил, побарабанил по сукну. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было, как капает февральская капель за окном.

— Значит, так, — сказал он наконец, тихо, и все подобрались. — Дапраси всех сам, НКВД не сообщаем. Ни Ягоду, ныкого. Это нэ их дело. Это маё дело.

— Понял, — сказал Власик.

— Ыдите. Всэ. — Сталин собрал листы, блокнот, наставление в стопку, аккуратно, и положил перед собой, накрыл ладонью. — Мне надо всё абдумать.

Они выходили — секретарь на ватных ногах, Поскрёбышев с папками, Власик, оглядываясь, а Сталин остался один, за столом, под лампой, с моим письмом под ладонью, и сидел неподвижно, глядя в тёмное окно, и дым плыл над ним слоями.

Тут я проснулся, вытер вспотевшее лицо рукой. С такими снами я вообще смогу отдыхать ночью?

* * *

К Торгсину я собрался через день, засветло. Тянуть было нельзя: мать с Лёвкой могли выслать в Астрахань со дня на день, а я хотел успеть передать им денег — хоть бонами, хоть как.

Ольга собирала меня, как на войну, и волновалась так, что у неё чашка звякала о блюдце.

— Может, не надо? — говорила она в третий раз, поправляя мне воротник, хотя воротник был в порядке. — Витя, ну куда ты пойдёшь, среди бела дня, по городу… А если проверка? А если узнают?

— Не узнают. — Я повернулся к зеркалу. Из него смотрел заросший бородкой очкастый гражданин — за две с лишним недели борода оформилась в честную, окладистую, старящую меня лет на пять. С ориентировкой у меня общего осталось всего ничего. — У меня встреча с информатором, нужно узнать расклад в управлении. Я тут вечно не просижу.

— А всё равно… сердце не на месте, — смотрела на меня своими серо-зелёными, и в них плескалась тревога. — Не ходил бы ты.

«Баба сердцем чует», всплыло у меня из «Место встречи изменить нельзя». Смейся не смейся, а есть в этом что-то. Женщины будто заранее знают, когда беда. Я отогнал мысль — не хватало ещё самому себя накручивать перед делом.

А накручиваться было с чего. Я скосил глаза на статы — и в углу зрения ровным недобрым огнём горело: Риск — 5 из 5. Опять максимум. Пока сидел у Ольги, отлёживался, не высовывался — риск сполз было к четверке, был даже на тройке перед визитом в Кремль. Система чуяла то же, что и Ольга: сегодня опасно.

Перед выходом я по привычке ткнул в конвертик — проверить почту. Пусто. Ни ответа от куратора, ни весточки. А ведь сроки-то подходили. Аркадий Петрович обещал «выпасть на выходные» — по игровому это давно прошло, неделя с лишним минула, а от него ни слуху ни духу. И на два моих репорта про странные сны — тишина. И на вопрос про «беременность неписи» — молчок. Непорядок.

Раз уж всё равно проверял — черкнул ему ещё раз. Наговорил в подъезде коротко: странные сны продолжаются, игра подкидывает загадки. И, раз пошла такая пьянка, вставил и от себя, как тестер: «Аркадий Петрович, а сделайте вы r навыкам откат после применения, кулдаун какой-нибудь, а то жмёшь — а оно то работает, то нет, непонятно. И вообще, отзовитесь уже, а то я тут будто в пустоту пишу!» Отправил. Может, хоть это их растормошит.

И пошёл.

Торгсин на Смоленской я нашёл задав пару вопросов на улице. И пропустить магазин было невозможно — вокруг клубилась толпа. Ещё за квартал стало людно: сюда стекался особый народ — не за хлебом по карточкам, а те, кому было что сдавать. Я не полез сразу. Учёный уже, встал поодаль, у стены дома напротив, открыл купленную по дороге вчерашнюю «Вечерку», ту самую, в которую предложил Сталину отправлять мне вопросы. Отгородился ею, периодически поглядывая и оценивая ситуацию.

Первая полоса дышала праздником. Только что отгремел съезд Советов — седьмой, всесоюзный, — и газета была ещё полна им: речи, овации, «бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию», резолюции. А поверх всего — главное, набранное крупно: страна приступает к работе над новой Конституцией. Создана комиссия. Во главе — товарищ Сталин. Основной закон победившего социализма, самый демократический в мире, всенародное обсуждение, письма трудящихся тысячами…

Я хмыкнул в газету. Тысячами. Одно из этих писем — моё. Колхозник-ударник «Красный пахарь» из Рязанской области, левой рукой, печатными буквами.

Рядом — колонка про изобилие. С Нового года отменили карточки на хлеб, на муку, на крупу — и газета ликовала: свободная торговля, полки полны, жить стало сытнее, веселее, богатеет советский человек, растёт благосостояние. Приводились цифры, рапорты, счастливые слова счастливых людей. Надои прут вверх, скоро соберем озимые и заживем… Я поднял глаза от газеты — вокруг шныряли в основном вполне себе мордатые, пузатые, ни одного худого и тощего. Впрочем, тут Торгсин, публика специфическая.

Дальше — про бдительность. Прошло два месяца, как убили товарища Кирова, и газета не давала об этом забыть: враг не дремлет, враг затаился, недобитые классовые осколки, троцкистско-зиновьевская сволочь, спрятались под личиной, — вычищать, выявлять, быть начеку. Те же слова, что учительница проговаривала пионерам у Мавзолея. Почти один в один.

Стройки. Газета захлёбывалась ими: Магнитка даёт чугун, Днепрогэс — ток, Уралмаш, Кузнецк, тракторные заводы, вторая пятилетка, «догнать и перегнать», выплавка, тонны, проценты, рапорты, встречные планы. Страна-стройка, страна-домна, кующая своё завтра.

А еще была колонка про московское метро. Вот-вот пустят первую линию: поезда уже ходят по трассе, обкатывают, эскалаторы — свои, советские. «Подземные дворцы», «мрамор и гранит для трудящихся», «не грязная кишка, как у буржуев, а сияющие залы для народа-хозяина». Скоро, совсем скоро москвич спустится под землю — в свет, в мрамор, в чудо.

На последней полосе — про культуру, про отдых. «Вечёрка» тем и хороша: под конец подпускала жизни, лёгкого. Про кино — зазывали на «Чапаева» — тот шёл уже который месяц,