Красный код - Алексей Викторович Вязовский

говорил отец: расчистили, засекретили. Пол пошёл ровнее, где-то под ногой хрустнула бетонная крошка. Свод укрепили, кое-где — свежая кирпичная перевязка, скобы, следы недавних работ. Это уже не заброшенный лаз. Это ход, который знали, чинили, вели. И направление…

Я остановился. Прикинул путь, что прошёл от Тайницкой. Расстояние. Я был уже не под стеной. Я был внутри. Под Кремлём. Ход вёл меня в самое сердце — туда, где дворцы, соборы, где кабинет из моего сна, где человек с рябым лицом.

Свеча дрогнула в руке.

* * *

Свеча дрогнула в руке, но я пошёл дальше.

Ход поднимался — плавно, ступенями, изгибаясь. Он больше не был заброшенным лазом: под ногами твёрдый пол, стены укреплены, своды подшиты. И он начал снова ветвиться — вправо, влево уходили узкие отнорки, глухие, с нишами. Я совался в них по очереди, светил — и в одной наткнулся на такое, от чего по спине пробежал холод.

В торцевой стене отнорка, на уровне глаз, был глазок. Не дырка — устроенная еле заметная щель со деревянной «шторкой». А рядом, ниже, — раструб слуховой трубки, медный, уходящий в толщу стены. Кто-то оборудовал этот ход, чтобы смотреть и слушать. Тайно, за теми, кто снаружи. И не только. Под «шторкой» была защелка и маленькая дверная ручка.

Я тщательно ощупал периметр отнорка. Тут явно была дверь! Но очень точно подогнанная, не заметить. Я задумался. Кто это сделал? Старая ли это царская затея, чекистская ли выдумка, — но само существование этой системы, глазков и трубок, и тайных дверей, вмонтированных в не менее тайный лаз под самым сердцем власти, было тревожным. За кем тут подглядывали? За вождями? Друг за другом? За всеми сразу? Можно заглянуть к кому угодно?

Я потянулся к Тиму — по привычке, машинально: где я, что надо мной, что это за трубки…

И впервые за всё время игры Тим не ответил.

Точнее, ответил не он. В углу зрения, там, где обычно разворачивалась справка, проступило сухое, холодное:

Внешний контур недоступен в текущей зоне. Зона повышенной секретности. Уровень доступа наблюдателя недостаточен. Требуется навык «Разведчик» (ветка «Тень»), уровень 4. Доступно: базовый интерфейс. Недоступно: справки, навигация, идентификация объектов.

Ничего себе! Голос, который был со мной с первой минуты, который за трудодень выдавал что угодно, — замолчал. Я остался один. По-настоящему один: без подсказки, без ИИ за плечом, в тайном ходе под Кремлём. Значит, дальше — своей головой.

А раз своей головой — то вот они, глаза и уши, вмонтированные в стену. Грех не воспользоваться.

Я задул свечу — на всякий случай, чтоб не выдал огонёк, — и в полной темноте приник к слуховой трубке. Приложил ухо к холодному медному раструбу.

Сначала — ничего. Гул, шорох крови в ушах. Потом, издалека, глухо, как из-под воды, — звуки. Шаги. Скрип половицы или стула. И — голос.

Телефон. Звякнуло, щёлкнуло — явно сняли трубку.

— Приёмная товарища Сталина. Дежурный секретарь слушает.

Вот это номер… Я вжался ухом в медь, поколебавшись, открыл шторку глазка. Щелочка была очень маленькая, видно было еле-еле, из приемной ударил по глазам свет. Я поморгал, пригляделся. Шкафы, рабочий стол, немолодой плешивый мужчина в костюме с трубкой телефона.

— Нет. Товарища Сталина в Кремле сейчас нет. — Пауза. — На Ближней даче, с вечера уехал. Да. Если срочное — я записываю и передам утром, как обычно. Или звоните в Кунцево, дежурному по даче. — Снова пауза, шелест бумаги. — Нет, до утра его тут не будет. Что? Да, записал. Хорошо. Передам.

Трубка легла на рычаг. Скрипнул стул. Секретарь зевнул, прошёлся, переложил что-то на столе, снова сел. Ночь, скука…

Я стоял в темноте, вжавшись в стену, и в голове у меня начали крутиться шестеренки. Прямо был слышен их ход.

Запалив свечу только у самого выхода, я двинулся назад — тем же путём, к нише, к колодцу, к ночному городу. Золото грело грудь, в голове зрел план. Пока очень расплывчатый, без конкретики.

Я выбрался наверх, осмотрелся. Пусто. Осторожно задвинул люк, отдышался морозным воздухом — и пошёл домой, к Ольге. Я был точно уверен — сюда придется вернуться.

Глава 20

Домой я вернулся под утро, рухнул на Ольгину кровать, не раздеваясь толком, и провалился в сон без сновидений. Даже не припрятав золото. Проспал полдня. А проснувшись и засунув золото под кровать — ничего более умного я не придумал — лежал, глядя в лепной потолок, и крутил в голове одно: что мне это всё даёт? Ход, приёмная…. Золото, раз уж червонцы можно легально продать, понятное дело отнесу в Торгсин, рисковать не буду. А ход?

Крутил так и сяк, а потом придумал.

Радиограммы.

Меня аж подбросило на кровати. Ну конечно! Вот зачем игра подсунула мне радиодело — я ещё тогда выбирал его наугад, по наитию, сам не понимая зачем. Я могу обмениваться радиограммами с самим Сталиным!

Прогрессорство официально поощряется — Измайлов сам говорил, чем больше меняешь историю, тем жирнее навар. Я Иосифу Вессарионычу информацию, игра мне трудодни и уровни.

Идеальная схема. Выделить частоту, условленное время, шифр — и… Сталин будет принимать радиограммы лично? Да ну вряд ли. Этого я не знал, но был уверен, что он как-то решит эту проблему.

Осталась малость: сделать так, чтобы он поверил и вписался в эту историю.

Чем зацепить человека, который никому не верит? Только одним — доказать, что реально знаешь будущее. Точнее умеешь его достоверно прогнозировать. Дать предсказания, которые сбудутся, а потом поинтересоваться: хочешь ещё? Конечно, хочу. Кто ж откажется…

Что у нас из самого жареного, перченого впереди? Весна тридцать пятого — Гитлер срывает с себя намордник Версаля. Открыто, нагло, у всех на глазах. Вводит всеобщую воинскую повинность, объявляет о создании массовой армии, плюёт на военные ограничения по итогам первой мировой — и Европа утирается.

Пальцы зачесались вызвать Тима — уточнить число, детали. Но я себя одёрнул: бабки! Каждая справка — трудодни, а Тим за такое сдерёт втридорога. Нет уж, лучше мозг напрягу. Я лежал и вытягивал из памяти всё, что знал про эту весну: воинская повинность, отказ от Версаля, будущий вермахт, а следом — Рейнская область, Испания, Австрия, Польша, Франция и пошло поехало к сорок первому.

Я сел за стол, взял бумагу, обмакнул перо, подумал, с чего начать, — и вывел первую строку: