Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Она не договорила. Помолчала. А потом подняла на меня глаза — уже другие, решившиеся.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую. Расскажи всё, что знаешь. Всё, до последней мелочи.

И в тот же миг у меня в голове звякнуло — сильно, торжественно, как не звякало ещё ни разу.

Квест: «Плесень, что спасёт мир». Тип: прогрессорский, долгосрочный, сюжетообразующий. Цель: помочь О. Строевой разработать методику получения пенициллина в условиях ЛСУК. Значение: оборонное. Историческое опережение: ~7 лет. Награда: значительная (масштабируется по результату). Побочный эффект: рост внимания органов [нарастающий].

А следом, не дав опомниться, — второе, ослепительно:

За начало прогрессорского проекта планетарного значения начислен единовременный бонус развития. Доступно освоение спецнавыка (начальный уровень) — 1 из 3: — «Радиодело» (приём/передача, основы аппаратуры) — «Шифрование» (коды, тайнопись, работа с шифрами) — «Иностранный язык» (на выбор любой, начальный уровень) Решение окончательное.

Я уставился на три строчки. Язык? Английским я и так худо-бедно владею. Два курса института, плюс сколько в школе долбился с ним. Может немецкий взять? Очень полезен будет скоро. Шифрование?

И вдруг сам не понимаю почему, я подтверждаю радиодело! Почему? Зачем?

Освоено: «Радиодело», ур. 1, азбука Морзе, работа на ключе, базовое обслуживание радиостанции. Выбор зафиксирован.

Зачем — я не знал. Но почему-то от этого выбора по спине прошёл холодок, будто я сделал не ход в игре, а что-то куда большее. Будто где-то далеко, в закадровой темноте, кто-то удовлетворённо кивнул.

Я тряхнул головой. Показалось.

— Ну что ж, — сказал я Ольге, и голос у меня был бодрый, а внутри всё ещё стоял этот холодок. — Слушай внимательно. Начнём с самого начала. С того, где вообще берётся правильная плесень.

* * *

Покинуть квартиру я решился на восьмой день.

За неделю с лишним у Ольги я оброс уже хорошей такой щетиной, морозы спали, можно было надеть вместо шапки кепку, что осталась в вещах мужа Строевой. Она похоже вообще ничего не выкидывала и не раздавала после его смерти…

Прибавить очки, короткую стрижку и я вообще не походил на свои ориентировки. Одну из которых даже вывесили рядом с подъездом дома. О чем Ольга мне с нервным смешком сообщила еще вчера. Я проверил себя в зеркале раз десять. Мать родная, и та бы усомнилась.

Ольга ушла на суточное дежурство, и меня наконец отпустило то, что держало восемь дней взаперти: страх и осторожность. Пора было выйти. Осмотреться. Понять, в каком городе я, вообще-то, живу и если что, умираю.

Я вышел — и город принял меня оттепелью.

Февраль предал зиму и потянулся к теплу. Снег осел, набряк, посерел; с крыш капало, звенело, тянулись первые робкие сосульки; под ногами хлюпала каша из снега и талой воды, и дворники — их была тьма, в фартуках, с бляхами, с деревянными скребками — сгоняли эту кашу к обочинам, скалывали лёд, посыпали песком. Пахло уже не морозом, а мокрым деревом, дымом, конским навозом и откуда-то — печёным хлебом. Небо висело низкое, сизое, но не давящее, а какое-то обещающее. Москва оттаивала.

Сначала я просто гулял. Кругами, приучая себя к улице, к тому, что на меня не оборачиваются. И действительно — не оборачивались. Я растворился в толпе, стал одним из сотен спешащих, серых, озабоченных людей, и это ощущение невидимости было почти головокружительным после недели за запертой дверью.

Город был другой. Не тот, из панорамы с крыши, — тот был картинкой, а этот жил, толкался, дышал мне в лицо. Улицы кишели народом. Ломовые извозчики везли на телегах какие-то бочки и ящики; редкие автомобили — чёрные «эмки», грузовички-полуторки — расталкивали толпу гудками. По мостовой, звеня, катили трамваи, и вот в них я и полез — прокатиться, поглядеть, погреться.

В трамвае была давка — плотная, тёплая, пахнущая мокрой одеждой, махоркой и потом. Меня стиснули со всех сторон, притёрли к какой-то бабе с кошёлкой, к деду в треухе, к парню в форменной фуражке — я весь подобрался, но фуражка оказалась почтовой, не той. Кондукторша в толстом платке протискивалась, крутила катушку с билетами: «Граждане, оплачиваем проезд, не задерживаем!» Я сунул ей мелочь из Ивановых денег, взял билетик, и это было странно и остро — вот так, буднично, купить трамвайный билет.

И тут я начал играть в новую игру. Смотреть статы.

Раньше, в бегах, мне было не до того — уровни вспыхивали сами, когда важно. А теперь, в безопасности толпы, я стал приглядываться нарочно, тренироваться. Скользил взглядом по лицам — и над каждым, стоило сосредоточиться, проступала бледная строчка. Баба с кошёлкой — уровень 1, домохозяйка. Дед в треухе — уровень 2, сторож какой-то. Парень с почтовой сумкой — уровень 2. Работяга в промасленной телогрейке — уровень 3. Гражданин в приличном пальто и шляпе, с портфелем, читавший на ходу газету, — уровень 4, служащий поважнее. Уровни плавали над людьми, как ценники, и я, катясь в битком набитом трамвае, вдруг понял, что вижу этот город насквозь — не лица, а места в иерархии, вес каждого в огромной машине. Жутковатое зрение. Но полезное.

Я вылез в центре и пошёл к Кремлю — тянуло туда, как магнитом. Там же всё: и башня с отцовским золотом, и кабинет из моего сна, и человек с рябым лицом, c которым я собирался — страшно выговорить — войти в контакт. Как именно, пока сам не представлял.

Глава 18

Кремль возвышался над рекой, огромный, тёмно-красный, подтаявший по краям, как всё вокруг. Я обошёл его понизу, вдоль стен, вдоль набережной. У ворот — Спасских, Боровицких — стояли часовые: красноармейцы в шинелях, с винтовками, при штыках. Над ними я скользнул взглядом — уровни 3, 4, крепкие, но не запредельные. А вот дальше, за стеной, за зубцами, там, где угадывались купола и крыши дворцов, — там мои плашки гасли. Слишком далеко, слишком закрыто. Что там, внутри, — я не видел.

И меня разобрало любопытство — мальчишеское, азартное. А какой статус у него? У Сталина? Какой у него уровень, если у Ягоды сорок семь? Я сосредоточился, уставился на дальние крыши Сената, потянулся взглядом туда, за стены, где — я знал — он сейчас, может, сидит над бумагами, курит трубку…

Плашка мигнула — и рассыпалась. Вместо цифр поплыла рябь, а поверх — служебная строчка:

Объект вне зоны видимости. Идентификация фигур высшего ранга требует