Красный код - Алексей Викторович Вязовский

остро почувствовал, что она — вот, рядом, в ночнушке, распахнутом у горла, с ещё сонным теплом, и что вчерашнее — не сон и не разовое, а вот оно, продолжается, стоит только протянуть руку.

И я протянул. Положил ладонь ей на колено — поверх сорочки, тёплое сквозь тонкую ткань. Она вздрогнула, но не отстранилась — только посмотрела на меня, и глаза потемнели. Я повёл рукой выше, медленно, вдоль бедра, задирая подол, и сорочка поползла, сминаясь.

— Витя… — выдохнула она, и щёки залились краской, и она поймала мою руку своей — не останавливая, а будто не веря. — Погоди… сейчас же утро, светло…

— Ну и пусть, — сказал я и потянул сорочку вверх, через голову.

Она подняла руки — покорно и стыдливо разом, — и тонкая ткань соскользнула, и Ольга осталась передо мной в утреннем сером свете, пряча взгляд, прикрываясь ладонью, — и оттого ещё желаннее…

* * *

Следующие два дня выпали из времени.

Мы отсыпались, любились до одури… Ну и отъедались. Ольгина квартира, как выяснилось, была рогом изобилия посреди голодноватой Москвы: холодный шкаф между рам был полон, кремлевские врачи неплохо так снабжались. По высшей категории. Мы валялись, болтали ни о чём, снова любили друг друга — уже без вчерашней стеснительной оглядки, всё смелее, всё бесстыдней. Ольга оттаяла, разрумянилась, смеялась чаще; я ловил себя на том, что и сам смеюсь, и что мне тут, чёрт побери, хорошо — по-настоящему, не как тестеру, а как человеку.

Здоровье в углу зрения тихо ползло вверх: 4… 5… к концу второго дня — 6. Рана затягивалась, плечо слушалось почти как родное. Регенерация: ускоренная (покой, питание, уход). Уход, ага. Хороший тут уход, ведомственный.

На третье утро Ольга засобиралась.

— Продукты кончаются, — сказала она, закалывая волосы перед зеркалом. — Ты меня, обжора, за два дня объел подчистую. — Она улыбнулась мне в отражении. — Схожу в распределитель, потом на рынок забегу. К обеду вернусь. Сиди тихо, не геройствуй, к окну не подходи.

— Слушаюсь, товарищ старший врач. А на работу тебе когда?

— Вечером на сутки заступаю.

Она ушла, щёлкнув замком, а я, оставшись один, сел за дело.

Пора было отрабатывать морковку. Рыжую такую, с третьим размером груди. Я разложил на столе бумагу, обмакнул перо и сразу поставил кляксу. Тут надо приноровится. Чернила, промокашка… И почерк! Свой оставлять нельзя ни в коем случае: письмо — это улика, а графологи и сейчас не лаптем щи хлебают. Значит — маскировать. Я переложил ручку в левую, непривычную руку и стал выводить буквы медленно, коряво, печатными квадратными литерами, как выводит малограмотный человек, старательно и с нажимом. Вышло уродливо, зато неузнаваемо — и, что важно, правильно по легенде: так и должен писать тот, от чьего имени я решил сочинять.

А сочинять я решил от имени крестьянина. Колхозника-передовика, ударника из какого-нибудь дальнего края — Рязанщины, положим. Таким письмам сейчас цена особая: рабоче-крестьянское государство, глас народа из глубинки, мозолистая рука тянется к Основному закону. Письмо профессора затеряется среди тысяч, а вот когда простой колхозник, коряво и от души, предлагает мудрые вещи — это же готовая передовица, это они сами наверх понесут, умиляясь и восторгаясь. Форма важна не меньше содержания. Иногда важнее.

«Пишет вам колхозник-ударник артели „Красный пахарь“ Рязанской области…» — квадратные буквы ложились одна к одной, кривоватые, старательные. Я вживался в роль: писал простыми словами, с оборотами попроще, но идеи вкладывал те самые — выверенные, точные, ложащиеся в вектор, как патрон в патронник. Что социализм у нас, товарищи, в основном построен, эксплуататора нету, и надо это в законе прописать. Что выбирать в Советы надо всем поровну и прямо, тайным голосованием, потому как народ дорос и достоин доверия. Что труд у нас право и честь, и отдых тоже право… Вписал и про право наций на самоопределений (привет балтийским лимитрофам) и про то, что земли, занимаемые колхозами, надо бы закрепить за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно. Я вёл эти мысли крестьянской рукой, оборачивая мудрёное в простое, и чувствовал, как оно складывается — ладно, убедительно, в самую точку.

Интерфейс мигнул, когда я ставил последнюю кривую точку:

Достижение: «Каллиграф». Освоено изменение почерка / стилизация письма. Уровень 1. +2 трудодня.

Поздравляем! Общий уровень повышен. Иван («Алекс»): уровень 3.

Уровень три. Я хмыкнул. Растём. За побеги, кастеты и подделки — растём быстро, за это в «Красном коде» не скупятся. Кошелёк потолстел на пару трудодней, и жаба одобрительно квакнула из-за плинтуса.

Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.

Глава 16

Строева вернулась — раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.

— Помогай, нахлебник, — весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.

Кошёлки были — загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада — «это нам к чаю, я заслужила» — и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, — то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.

— На рынке, конечно, дерут, — приговаривала она, разбирая, — но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество — не чета магазинному.

Я держал в руках мандарин — холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, — и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.

— Ты чего застыл? — Ольга отобрала у меня мандарин. — Мой руки, обедать будем.

* * *

Утром меня разбудило уведомление — тихое, деликатное звяканье прямо в голове.

Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем