Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Интерфейс отозвался услужливо: Навык «Игра на фортепиано», уровень 1. Выберите произведение из доступного репертуара.

И развернулся список — школьная классика, простенькое, для начального уровня. Я мысленно ткнул наугад — что-то знакомое, Бетховен, «К Элизе».

И мои руки заиграли сами.

Это было чудно и жутко одновременно. Я не играл — играли руки Ивана, вернее, играла система через них, а я был пассажиром: пальцы сами находили клавиши, кисть покачивалась, а я только смотрел на это сверху, изнутри, как во сне. Ноты всплывали в углу зрения и гасли, отыгранные. «К Элизе» поплыла по комнате — простая, светлая, чуть печальная.

Чем дальше, тем больше в раненом плече разгоралась боль, но я ее не замечал, продолжать играть.

Ольга замерла, закусила губу. Она была где-то далеко, там, вместе с музыкой.

Я закончил с Бетховеном, осмелел. Ткнул в списке дальше — Шопен, тот самый, ноктюрн, что стоял у неё на пюпитре. Руки перестроились, и полилось другое — глубокое, ночное. Ольга смотрела на меня во все глаза, и на лице у неё было написано такое изумление, что я чуть не рассмеялся. Игра-то многозадачная. Интересно, дадут мне какой-нибудь музыкальный квест? Но нет, система молчала.

— Виктор… — покачала головой Ольга, как я доиграл последние ноты. — Ты же оперативник НКВД… откуда?

— Мама учила, — соврал я легко, уже привычно. И тут мне стукнуло в голову — от вина, не иначе.

«Тим, — позвал я мысленно. — А из будущего можно? Ну, музыку. Не из этого репертуара».

— Можно, — отозвался тут же ИИ. — Полный каталог мировой музыки. Но произведения вне исторического периода — сверх базового лимита с тарификацией: одна композиция — один трудодень с повышающим коэффициентом.

Вот так вот. Не стать мне Битлами в одно лицо.

Один трудодень. За песню! Да еще с кэфами. Жаба немедленно вспрыгнула на плечо и заверещала: «Лёша! С ума сошёл⁈ Трудодень — это сотка цифровых рублей!» Я мысленно щёлкнул жабу по лбу. Ладно, один раз живём в Красном коде. Впрочем, в репорт я на эту систему нажалуюсь.

«Давай. Крис де Бург, „The Lady in Red“».

Кошелёк: 8 → 7.

И руки сами легли по-новому.

Из-под пальцев поплыла мелодия, которой в этом мире не было и не будет ещё полвека — тягучая, нежная, обволакивающая, из тех, под которые обнимаются в полумраке. Я вёл её, глядя на Ольгу — рыжие волосы в свете лампы, зелёные глаза, — и до меня доходило, что я, кажется, делаю что-то не то. Или как раз то?

Она слушала, приоткрыв губы. Грудь вздымалась, кулачки сжаты. А когда музыка стихла, спросила тихо:

— Что это⁈ Это ты сам? Сочинил?

— Нет. Слышал где-то. — Я улыбнулся. — Красиво, да?

— Очень, — сказала она и не отвела взгляд.

Между нами повисло что-то — тёплое, тугое, звенящее, как струна. И я, чтобы не спугнуть, чтобы не дать этому оборваться, сделал ход конём.

«Тим. Что-нибудь в четыре руки. Простое. Чтобы можно было вдвоём».

— «Собачий вальс», расширенная версия. Или Диабелли, детские дуэты. Первое — бесплатно, в базовом репертуаре.

— Иди сюда, — сказал я Ольге и подвинулся на табурете. — Ты же умеешь, я видел ноты.

— Я не… — начала она, но уже шла, и уже садилась рядом, тесно, потому что табурет был один и маленький, и её плечо прижалось к моему, а бедро — к бедру, и от неё пахло тем самым, яблочным, домашним…

— «Собачий вальс»! Моя основная мелодия, — сказал я севшим вдруг голосом. — Твой аккомпанемент. На счёт три.

Мы заиграли. Нескладно сначала, она сбивалась, смеялась, я подхватывал, наши руки перекрещивались на клавишах, задевали друг друга, и вот уже пошло, поехало, простенький дурашливый вальс запрыгал по комнате — а мы играли и ухахатывались, и я чувствовал каждое её движение боком, плечом, всей прижатой стороной. Она повернула голову — сказать что-то, — и оказалось совсем близко. Слишком близко.

Мы перестали играть одновременно. Последняя нота повисла и растаяла.

Тишина. Только титан где-то тихо потрескивал остывая, да тикали на комоде чьи-то другие, живые часы с кукушкой.

Я поднял руку — медленно, боясь, что она отшатнётся, — и убрал ей за ухо ту самую выбившуюся прядь. Она не отшатнулась. Она смотрела на меня, и в серо-зелёных глазах уже не было ни настороженности, ни страха — ничего, кроме неё самой, и чего-то беззащитного, распахнутого, что бывает у людей, слишком долго живших в одиночку.

— Витя, — прошептала она. — Не надо. Я же ничего про тебя не знаю.

— Знаешь, — сказал я. — Ты знаешь главное.

И это была, наверное, единственная чистая правда, что я сказал ей за всё время, — хотя я и сам не знал, что́ считаю главным.

Я поцеловал её. Осторожно, едва касаясь, спрашивая. Она замерла — на один долгий удар сердца, — а потом ответила, подалась ко мне, и её ладонь легла мне на щёку, тёплая, чуть дрожащая. Табурет предательски крутанулся под нами, мы чуть не съехали, и это вышло смешно, и мы улыбнулись друг другу в губы, не размыкаясь, и от этой улыбки всё стало просто.

Она встала, потянув меня за здоровую руку. Лампа осталась гореть на кухне — сюда, в комнату, доставал только тёплый жёлтый отсвет да синева зимней ночи из-за окна. У кровати она вдруг застеснялась, замерла, прикрыв ладонью пуговки на блузке, — и я сам стал их расстёгивать, медленно, неловко одной рукой, вторая всё ещё плохо слушалась. Зато не болела.

Под блузкой было бельё — простое, тонкой белой бязи, с узкой полоской ручного кружева по краю, с крючочками на спине вместо всего, к чему я привык. Оно было целомудренное и оттого почему-то волновало сильнее любого другого — как письмо, запечатанное сургучом. Я возился с крючочками, она тихо смеялась над моей однорукой неуклюжестью, помогала, и вино ещё пело в крови, и её кожа в полумраке была как тёплый свет…

Глава 14

Мне снова снилось странное.

Я понял это не сразу — потому что на этот раз не было ни кумача, ни зелёной лампы. Был кабинет попроще, деловой, накуренный до сизого. В нем шло совещание.

За столом сидел