Красный код - Алексей Викторович Вязовский

на новый кластер. По вашему игровому времени коммуникации не будет чуть больше недели. Это штатно. Не пугайтесь тишины: капсула под круглосуточным мониторингом дежурной смены, ваши витальные показатели в норме (даже лучше, чем на входе). Репорты можете слать в обычном режиме, в понедельник я все гляну чохом.

И последнее. Ваша мама передала для вас письмо — прикладываю как есть, не читал (политика конфиденциальности). Держитесь там.

С уважением, Аркадий Петрович'.

Ниже, отчёркнутое линией, шло вложение. Я открыл — и с первых строк услышал её голос. Так ясно, будто она стояла над душой.

'Алексей!

Ну и как это называется?!? Мне звонит незнакомый человек, представляется куратором, сообщает, что мой сын пару месяцев будет «недоступен, потому что участвует в важном тестировании». Потом присылает фотографию, на которой ты лежишь в каком-то саркофаге, обмотанный проводами, как покойник. Я чуть с ума не сошла, пока он мне объяснял, что так и задумано. И только потом, увидела твое письмо в почтовом ящике. Так нельзя!

Лёша, а как же учёба⁈ У тебя хвост по матанализу с осени, у тебя в скоро начнется семестр, ты мне клялся, что закроешь все долги. Ты понимаешь, что академотпуск дают один раз, а отчисляют — навсегда? Я звонила в деканат, сказала, что ты болеешь, выйти в сентябре на пары не сможешь. Мне было стыдно врать, имей в виду. Если в октябре ты не появишься в университете, тебя отчислят! Я этого не переживу.

И вот ещё что. Этот твой куратор проговорился, что за тестирование «хорошо платят». Алексей, я тебя прошу: если ты влез в эту историю из-за денег — из-за моих дел, из-за этого проклятого аппарата, — то немедленно прекрати. Слышишь? Я взрослая женщина, я разберусь сама, у меня есть варианты (и не спрашивай какие). Твоё дело — доучиться. Мы не для того с отцом… ладно… не будем о плохом.

Ешь нормально, если вас там вообще кормят, в этой вашей виртуальности… Куратор сказал, тебе можно написать ответ, — напиши.

Целую. Сердитая на тебя мама.

p.s. Тимофей твой, между прочим, тоже там лежит, мне его мать звонила. Два дурака. p.p.s. Фотографию из саркофага я распечатала. Повешу над монитором'.

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз отдельно постскриптум.

И сидел, улыбаясь, как дурак. Мама! Прорвалась ко мне в 35-й! Сердитая. Ладно, она отходчивая, простит меня с универом. Я знал, что поступаю правильно.

За стеной раздался стук посуды, я свернул письмо.

* * *

Ели мы на кухне — точнее, ел я, а она больше смотрела, подперев щёку, и подкладывала. Кухонька была крошечная, но уютная: клеёнка в цветочек, буфет со стеклом, за окном синели сумерки, и на плите доходила гречневая каша с постным маслом, к которой полагались хлеб, крепкий чай с колотым сахаром и — «ты кровь потерял, не спорь» — стопка красного вина, откуда-то из кремлёвских, видно, пайков. Я ел так, что самому было стыдно, а ей, кажется, наоборот — она чуть оттаяла, глядя, и даже раз улыбнулась, когда я попросил добавки. Улыбка у неё была прямо как у Моны Лизы.

На стене бормотала радиоточка — чёрная тарелка репродуктора. Марш, потом что-то про уголь и встречный план, соц. соревнования, потом снова бравурная музыка. Мы почти перестали её слышать.

И тут марш оборвался, и другой голос — дикторский, ровный, с расстановкой — произнёс:

«Внимание. Управлением рабоче-крестьянской милиции города Москвы разыскивается гражданин, который может быть свидетелем серьёзного происшествия. Приметы: на вид восемнадцати-двадцати лет, рост средний, телосложение худощавое, волосы тёмные, был одет в овчинный полушубок со следами повреждений, вязаную шапку. Всех, кому известно местонахождение данного гражданина, просят сообщить в ближайшее отделение милиции или постовому. Повторяем…»

Ложка звякнула о тарелку. Моя.

«Свидетель серьёзного происшествия». Красиво работают. Не «опасный преступник», не «враг» — свидетель: чтобы каждая бабка у подъезда, каждый дворник, каждый добрый гражданин сдавал меня с чистой совестью, помогая, а не донося. Меня искали под легендой — как я прятался под легендой. Симметрично. По-честному, можно сказать.

Я поднял глаза. Ольга смотрела на меня — прямо, не мигая, и лицо у неё было белое. Полушубок со следами повреждений висел у неё в прихожей. Худощавый, тёмные волосы, восемнадцать-двадцать — сидело за её столом и держало её ложку.

Секунда тянулась год.

— Вот так они и ищут, — сказал я тихо, пожимая плечами. — Под легендой о свидетеле. Понимаешь?

Она молчала. Долго. Потом встала, подошла к репродуктору — и повернула регулятор. Тарелка смолкла на полуслове.

— Доедай, — сказала она ровно. — И спать. Тебе нужен покой!

Она постелила мне на том же диване — простыня пахла свежестью, — задёрнула штору, переставила графин с водой поближе. Всё это молча, точными движениями, не глядя мне в глаза. Потом надела пальто, серый платок — преобразившись из домашней в строгую, казённую, — и уже в дверях сказала, не оборачиваясь:

— Мне на суточное дежурство. Еда на кухне, воду я поставила. Из квартиры — ни шагу, к окнам не подходить. — Пауза. — Виктор Степанович.

И вышла. Щёлкнул замок — снаружи, на два оборота.

Я лежал в темноте чужой тёплой квартиры, слушал, как затихают её шаги на лестнице, и думал об одном. Только об одном.

Она заперла меня — от чужих или для своих? Сейчас она спустится, выйдет в морозную ночь, дойдёт до угла — а на углу пост, я сам его видел, — и ей достаточно четырёх слов. «Он у меня дома». Всё. Наряд, чёрный ход, никаких перестрелок — бери тёпленького, сонного.

Сдаст или не сдаст?

Я перебирал всё: как она вытаскивала волокна из раны — не сдаст; как побелела под радио — сдаст; как выключила репродуктор — не сдаст; как заперла на два оборота — …

С этим я и начал засыпать. Здоровье: 3. Регенерация: ускорена. А вот шкала «доверие Ольги» в моём интерфейсе не значилась. Самая нужная шкала — и её не было.

* * *

Сутки без неё я провёл как образцовый арестант: ел, спал, поправлялся.

Здоровье ползло вверх — 3… к вечеру 4, — рана дёргала всё реже, жар спал. Можно было изучить квартиру.

Одна комната, но какая: высоченный потолок с лепниной по кругу — наследство доходного дома, — и всё жильё выстроено вокруг пианино. Оно стояло у глухой стены, чёрное, старое, с латунными подсвечниками на передней панели и потёртостью на