Красный код - Алексей Викторович Вязовский

— Забудь. Защитник в принципе не допускается на стадию предварительного следствия — ни к обвиняемому, ни тем более к свидетелю. Адвокат появлялся только в суде, с момента предания суду. Да еще небось и будет тоже тебя убеждать все подписать. Те, которые государственные, от коллегии по назначению играют на стороне следствия. Запомни.

Я подвинулся к Ольге, положил перед собой лист бумаги — «протокол», сделал «морду кирпичом». Потом вспомнил грузного Сезина с его ровным, страшным голосом, от которого было хуже, чем от крика, — и заговорил в похожем тоне:

— Фамилия, имя, отчество.

— Строева Ольга Андреевна… — врач выпрямилась.

— Возраст? Полных лет

— Двадцать семь.

— Где проживаете?

— Большая Полянка. 12

— Где работаете?

— Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор.

— Вы знакомы с Холодковой Верой?

— Да, мы вместе работаем…

— Холодкова показала, что систематически передавала вам клеветнические измышления о смерти жены товарища Сталина, Аллилуевой Надежды Сергеевны. Подтверждаете?

— Нет! — выдохнула она. — Ничего такого не было!

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Не верю. И он не поверит. Смотри, что ты сделала: у него в папке — протокол, где Вера чёрным по белому показала «рассказывала Строевой, обсуждали». Ты говоришь «не было» — значит, одна из вас лжёт следствию. Вера уже призналась, ей смысла врать нет. Значит, лжёшь ты. Всё, ты «запирающийся свидетель», с тобой начинают работать по-жесткому. Понимаешь? Прямое «нет» — это подарок ему.

— Но если я скажу «да»…

— То подпишешь, что слушала антисоветскую клевету и не сообщила. Недонесение. Тоже подарок. — Я постучал пальцем по столу. — Тебе нельзя ни «да», ни «нет». Тебе можно только «не помню». Разговоры были — вы подруги, это не скрыть и не надо скрывать. А вот содержание… Вера говорит много, быстро, обо всём подряд, за чаем, вполуха — какие темы, кто упомнит? Повтори.

Она помолчала, собирая.

— Мы с Верой… общались, да, мы вместе работаем. О чём она говорила в тот раз — не помню. Вера говорит много и обо всём. Если бы при мне звучало что-то анти… антисоветское — я бы прекратила такой разговор и сообщила руководству.

— Уже лучше. Последняя фраза — золото, её запомни. Дальше. — Я снова «надел Сезина». — Не помните, значит. А вот Холодкова помнит хорошо. Назвала дату: семнадцатое января, ваше совместное ночное дежурство, комната отдыха процедурного кабинета. Было дежурство?

— Бы… было, кажется…

Я развел руками:

— «Кажется» — это как у Станиславского, не верю. Дежурства — в графике, он проверит по журналу — никогда не мнись и не ври: дежурство было — «да, было». Мнёшься на проверяемом — он решит, что ты врёшь и в остальном.

— Дежурство было, по графику. Пили чай, как обычно. О чём говорили — не помню: обычные разговоры, работа, бытовое.

— Вот. Вот так. — Я кивнул и тут же, без паузы, сменил тон на участливый, почти ласковый: — Ольга Андреевна, ну что ж вы так зажались. Мы же понимаем: Холодкова — болтушка, наговорила лишнего, вы-то человек проверенный, вдова героя-лётчика. Вы просто подтвердите, что она вам говорила про Аллилуеву, — и мы вас отпустим, вы свидетель, к вам никаких претензий. Ей вы уже не навредите, она сама всё рассказала.

— Я… — Ольга дрогнула. Я видел, как её повело: тон, жалость к Вере, «отпустим». — Ну если она сама уже…

— НЕ ВЕРЮ! — Я хлопнул ладонью по столу так, что она подпрыгнула. — Оля! Вот здесь ломаются девять из десяти. Это его любимый ход: добрый голос, «вы же ей не навредите, она уже призналась». Враньё. Каждое твоё «подтверждаю» — это новый эпизод в её деле и первый эпизод в твоём. Добрый следователь опаснее злого, запомни: злого боишься, доброму веришь. Ответ один, тот же самый, хоть ласково спрашивают, хоть с матом: «такого разговора не помню». Как заезженная пластинка. Твоя сила — в скуке. Следователь любит эмоции, любые: страх, слёзы, возмущение — из эмоций он вьёт верёвки. Из скуки вить нечего.

Она выдохнула, потёрла лицо ладонями. Кивнула. И — я это увидел — что-то в ней щелкнуло: страх пошёл в работу, как у хорошего врача на тяжёлой операции.

— Такого разговора не помню, — сказала она ровно, чуть устало, глядя мне в переносицу. — Если бы при мне говорилось подобное — я бы разговор прекратила.

— … Верю, — сказал я. И не соврал.

Мы гоняли все это два часа. И по итогам я даже получил награду за упорство — скиллы на выборы.

— Выберите новый скилл:

Игра на гитаре Игра на пианино Игра на флейте

Ну такое себе… Квест не закрылся, если Сезин меня примет, я ему что? На флейте сыграю? Вот на Лубянке поржут следаки… Что-то тут разрабы недокрутили. Но дареному коню в зубы не смотрят — что-то выбрать надо было, выбрал пианино. Благо оно и так стояло в комнате.

Закончив с «театральным кружком», мы поели. Ольга быстро почистила картошку, бахнула ее с луком и кусками колбасы на чугунную сковородку.

Жарёха вышла царская — румяная, с золотым луком и сочными кружками колбасы. Мы её и ели со сковороды, двумя вилками, как студенты в общаге, и это почему-то было ужасно вкусно. Ольга разлила по второй, потом, кажется, по третьей.

И тут меня накрыло. Я даже не сразу понял, что это. А потом сообразил: я пьянею. В игре. Комната чуть поплыла, звуки стали круглее, теплее, лицо Ольги напротив — ближе. Здоровье в углу зрения мигнуло:

Опьянение: лёгкое. Реакция снижена. Тревожность снижена.

Ну надо же. Полное погружение, чтоб его: меня и здесь развезло с трёх бокалов грузинского. И знаете, что странно? Мне было хорошо. Впервые за… сколько я тут? Трое суток? Впервые за трое суток мне было просто хорошо, тепло и не страшно. Спасибо тебе, Скайнет, за этот вечер.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Ольга.

— Хорошо у тебя, — честно сказал я. И это было правдой — Отдельная квартира, в туалет в очередь стоять не надо, в городскую баню мыться ходить не надо. Читай книжки, пой песни за пианино…

— Играешь? — поинтересовалась Строева

Проверим, что там накодили разработчики. Я встал, прошел в комнату. Сел на большой круглый табурет. Ольга примостилась на стуле рядом, с интересом меня разглядывая. Я откинул крышку —