Красный код - Алексей Викторович Вязовский

назад гремело у меня в голове фанфарами, — только снаружи, наяву, дикторским голосом, для всех. Событие в игре и жизнь в игре сошлись в одну точку: там, в интерфейсе, — «внутриигровое событие», а тут, по радио, — «народ единодушно откликнулся». Один и тот же эвент, с двух сторон экрана. И где тут игра, а где реальность — я, ей-богу, уже не совсем понимал.

«…Тысячи писем в первый же день, — надрывался диктор радостно. — И это только начало великого всенародного…»

За стеной завозились. Скрипнула кровать. Сонный, тёплый голос Ольги, чуть хриплый со сна:

— Витя? Ты где?

Витя, который Иван, который Леха, подтянул трусы, вышел из уборной. Ольга сидела на постели, кутаясь в одеяло, рыжие волосы во все стороны, щека примята подушкой, — тёплая, домашняя, ещё не проснувшаяся до конца, и такая, что у меня опять что-то сжалось в груди, сладко так.

— Тут я, — сказал я. — Радио вон слушаю.

— Завтракать будем? — Она зевнула, потянулась. Одеяло сползло вниз, обнажив обширную грудь с крупными, розовыми сосками — Ой!

Ольга закрыла бюст рукой, сильно покраснела, как умеют вспыхивать рыжие. От корней волос, все лицо, плюс изумительная шея.

— Расслабься! Не смотрю

И разумеется, я посмотрел. Просто в зеркало трюмо.

Ольга перехватила мой взгляд, погрозила мне пальцем. Потом встала, накинула сорочку и мы прошли на кухню. По дороге я поразглядывал пятую точку подруги под тонкой тканью. Впечатляла! Вся фигура была у нее просто закачаешься. Ольга дотянулась до тарелки на стене и крутнула регулятор. Диктор осёкся на полуслове про «великое всенародное», и в квартире стало тихо.

— Да, будем завтракать, — сказал я — Я прямо чувствую себя нахлебником!

Завтракали не спеша. Ольга поставила чай, нарезала чёрный хлеб, достала масло и остатки вчерашней колбасы; за окном серело позднее зимнее утро. Она была домашняя, разморённая, то и дело поглядывала на меня — украдкой, с тем новым, чуть смущённым интересом, какой бывает у людей наутро после.

— У меня, кстати, отгулы, — сказала она, грея ладони о чашку. — Сутки отдежурила — двое дома. До послезавтра я вся твоя. В смысле… — она порозовела, — в смысле, никуда не иду.

Она протянула руку через стол и провела ладонью по моей щеке, по подбородку, заросшему за эти дни жёсткой щетиной.

— Колючий. Решил бороду отпустить?

— Решил, — сказал я. — Буду прятаться. Борода, усы — уже не тот гражданин с ориентировки. Через недельку сам себя не узнаю.

— Тебе пойдёт, — она склонила голову, разглядывая. — И очки ещё можно. У меня где-то были, простые, для чтения… Совсем другой человек будешь. — И вдруг, без перехода, тихо: — Витя. Я ведь за тебя боюсь. Ты хоть понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, ты послушай. — Она поставила чашку, и пальцы у неё чуть дрожали. — А если за мной придут? По Вериному делу? Придут с обыском — а ты тут. Раненый, с пистолетом. Ты понимаешь, что тогда со мной? И с тобой?

Я понимал. Ещё как. Подставляю ее я здорово.

— Это риск, — сказал я честно. — «Клубок» сейчас такой, что дёрни за одну ниточку — и может размотаться так, что никому мало не покажется. — Я помолчал. — Может, мне и правда пора уходить. Чтобы тебя не подставлять.

Она не ответила — только сжала губы. А я мысленно потянулся к иконке события… нет, не события. К Тиму.

«Дай статус дела. „Клубок“. Насколько сейчас реальна угроза Ольге».

— Запрос принят. Аналитическая сводка по делу. Стоимость — четыре трудодня.

Четыре. Из семи. Я аж поморщился. Тушите свет, граждане, — ещё пара таких запросов, и я банкрот, буду милостыню на паперти просить.

«Плачу», — обречённо согласился я.

Кошелёк: 7 → 3. И развернулась сводка:

Статус дела «Клубок» (оперативная обстановка).

Фаза: массовые аресты, «слуховой» этап. Следственный аппарат перегружен: задержанных больше, чем следствие способно оперативно обработать. Кремлёвская обслуга, библиотека, комендатура, телефонная станция — сотни фигурантов и свидетелей. Приоритет отдан «крупным» линиям (комендатура, связь Каменева).

Холодкова В.: в разработке, показания получены, но пока не «расписаны» вглубь по контактам — руки не доходят.

Строева О. А.: в списках свидетелей второй очереди. Вероятность вызова на текущий момент — низкая (следствие зашивается). Динамика: нарастающая. По мере «расшивки» показаний Холодковой — вызов станет вероятен. Горизонт: ближайшие дни.

Особое обстоятельство: Строева — штатный сотрудник ЛСУК. Вызов/задержание сотрудника Лечсанупра требует уведомления главврача и куратора управления от НКВД. Наиболее вероятный сценарий вызова — через место службы, официально.

Я выдохнул. Уже легче.

— Ну вот что, — сказал я Ольге. — Пока не так страшно, как кажется. Следствие скорее всего уже захлебнулось: нахватали столько, что не успевают разгребать. Ты — свидетель второй очереди, вызов пока маловероятен. — Я поднял палец. — Пока. Дальше будет хуже, но у нас есть время. Немного, но есть.

— Откуда ты это всё зна… — начала она и махнула рукой. — Не спрашиваю. По службе?

— Да. И ещё, — я качнул головой. — Ты не уборщица, за которой можно тихо приехать ночью. Ты спецсотрудница ЛСУК. Тебя так просто, из-под полы, не заберут — нужно уведомить главврача и вашего куратора от органов. Значит, если за тобой придут — придут официально, на работу, днём, с бумагой. Дома, ночью, без предупреждения — почти наверняка нет.

— Я верю тебе! — Оля закусила губу, поправила прядь волос. Опять покраснела.

— Давай на всякий случай ещё раз прогоним репетицию допроса, — сказал я. — Просто чтобы у тебя от зубов отскакивало. Готова?

Мы прогнали. Коротко, я называл ловушку — она отбивала формулой. «Подтверждаете, что Холодкова передавала клевету?» — «Такого разговора не помню». «Дежурство было?» — «Было, по графику, о чём говорили — не помню». «А по-хорошему, вы же ей не навредите…» — «Не помню такого разговора». Отскакивало. Она отвечала уже на автомате, ровно, скучно, правильно — выучила. Система, к слову, за этот прогон не дала ни трудодня, ни ачивки — видно, повтор не в счёт, плати новизной. Жадина.

— Молодец, — сказал я, когда мы закончили. — Вот так и держись. Скучно, ровно, как заезженная пластинка.

— Как пластинка, — эхом повторила она.

И замолчала. И я замолчал. Потому что «допрос» кончился, а мы всё сидели близко, друг к другу вполоборота, и я вдруг