Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Система будто говорила: рано тебе, мелкий, на таких смотреть. Дорасти сперва. Я усмехнулся. Ну качну интеллект — гляну. Дай срок.

Я двинулся дальше вдоль стены — к реке, к тому месту, где над водой поднималась она. Тайницкая.

Приземистая, мощная, с проездной аркой когда-то, теперь заложенной, она стояла над самой набережной. Я прошёл мимо не спеша, руки в карманах, кепка на бровях — обычный прохожий, глазеющий на Кремль, каких тут десятки. А сам зыркал по сторонам, отмечал.

Всё, как говорил отец. Снег вдоль стены счищен, дворники тут не ленятся — подметено, песком присыпано. И — я едва не сбился с шага — люк. Чугунная крышка ливневого колодца, круглая, тяжёлая, у самой стены, чуть в стороне от тратуара. Тот самый. О котором отец хрипел мне в ухо у обоев, в ночь ареста: колодец у ливневки, поднять крышку, спуститься… Вот он, лежит себе на виду, заплывший талой водой по краям, и никто на него не смотрит — люк и люк, мало ли их в городе…

Сердце застучало. Пятнадцать шагов до входа в подземный ход, в конце которого — золото. Я стоял и смотрел на чугунный круг и размышлял. Тут нужен лом отвалить люк, надо готовиться. Просто так заскочить, между делом, не получится.

Срисовал подходы — и пошёл прочь. Эх, жаль нельзя во внутреннем интерфейсе включить внешнюю картинку и сделать скриншоты. Или даже видос записать. Было бы очень удобно. Может предложить доработки в репорте куратору? А почему бы и нет… Пока шел, быстро наговорил послание, тут же отправил.

* * *

Раз уж вышел к Кремлю, решил прогуляться по Красной площади. Прямо темпоральный турист, разве что гида не хватает… Площадь оказалась пустая.

Я не ожидал, что она такая. В моей реальности тут вечно толчея, селфи, мороженое, ряженые… А сейчас главное место страны лежало передо мной почти безлюдным, продутым февральским ветром. Посредине, ближе к торговым рядам, стояли сани — обычные, ломовые, гружённые сколотым с мостовой грязными глыбами снега, и мохнатая пегая лошадёнка, понуро жевавшая из торбы, лениво поводила ухом. Возница дремал на облучке, сцена прямо из Капитанской дочки Пушкина.

Царские орлы на башнях было видеть непривычно, зато порадовали кремлевские куранты. Как раз 12 часов, полдень. Все стабильно, звонят.

Первым делом меня потянуло к торговым рядам — к ГУМу. По привычке, большое красивое здание с аркадами, там всегда можно погреться, поглазеть на витрины, купить чего пожевать. Есть хотелось — я с утра только чаю выпил с бутербродом, а напешеходил уже прилично. Пирожок бы, или что там у них, — и цены заодно посмотреть, интересно же, почём тут жизнь.

Я сунулся к входу — и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей — вахтёр, за стеклом — казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы — здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.

Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.

Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, — длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.

Сам Мавзолей стоял у стены — приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет — этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа — двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними — уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем…

Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу — и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением — система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И — я не поверил сначала — в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.

Что за… Я моргнул. Здоровье и правда росло — не от еды, не от отдыха, а просто оттого, что я стоял и смотрел на эту очередь, на этот гранит. Серьезно? Баф от Ленина⁈

Любопытство пересилило. Раз тут что-то дают — надо глянуть. Я пристроился в хвост очереди.

Двигались медленно, короткими, редкими шажками. Впереди меня оказалась группа пионеров — подростков, лет по двенадцать-тринадцать, в красных галстуках под расстёгнутыми пальтишками, а с ними учительница: строгая, худая, в темном полушубке с каракулевым воротником, с лицом человека, для которого дисциплина — религия. Она построила своих цыплят по двое и, пока очередь ползла, вполголоса, но чётко их обрабатывала:

— Ребята, подтяните галстуки. Стойте смирно, не переминайтесь. Мы с вами находимся в самом сердце нашей великой Родины. Через несколько минут мы войдём в усыпальницу величайшего гения человечества — Владимира Ильича Ленина.

Дети притихли, заворожённые.

— Помните, с какими мыслями вы должны переступить этот порог. Враг не дремлет, ребята. Вы знаете, что всего два месяца назад подлая рука классового врага оборвала жизнь нашего любимого товарища Кирова. Осколки уничтоженных классов, недобитые троцкисты и зиновьевцы пытаются вставлять палки в колёса нашего социалистического строительства. Ленин всегда учил нас быть бдительными. И сегодня товарищ Сталин, верный продолжатель дела Владимира Ильича, ведёт нас вперёд железной рукой. Глядя в лицо Ленину, каждый из вас должен дать внутреннюю клятву: быть зорким, быть дисциплинированным, учиться только на «хорошо» и «отлично». Ваша плохая отметка, ваша расхлябанность — это радость для врагов революции.

Пионеры серьёзно кивали. Один, конопатый, шмыгнул носом и подтянул галстук с таким лицом, будто и правда клялся. А я стоял за ними и думал: вот она, стальная эпоха, куётся. Прямо тут, в очереди на морозе. Дети, которым «плохая отметка — радость врага», через шесть лет пойдут добровольцами на фронт.

Позади меня переговаривались двое рабочих.

— … а я говорю, третий раз стою, — бубнил один. — Первый раз в двадцать четвёртом ещё, когда деревянный был. Народу — тьма, давка, мороз лютый. Ленина хоронить пришли — так и не попал тогда, куда там.

— Дак а чего третий-то?

— А тянет, — просто сказал первый. — Не объяснишь. Тянет поглядеть. Вроде живой лежит, а вроде… Сходишь — и на