Красный код - Алексей Викторович Вязовский

дёргало. Я осторожно повёл им, потом сильнее — ничего. Почти зажило. То самое плечо, простреленное навылет, из-за которого я едва не отдал концы на чердаке, из-за которого приполз к Ольге на последнем издыхании, — зажило начисто, будто и не было ничего. Регенерация в этой игре работала на совесть, спасибо и на том. Второй существенный плюс — риск упал с 5 до 4-х. Система сигнализировала, что все у меня идет правильно, «по верному пути идете, товарищ!».

Я отвернул проволоку, откинул примёрзшую крышку ящика и выбрался наружу. Выпрямился — и застонал уже в голос, тихо, сквозь зубы: тело распрямлялось с трудом и громким хрустом. Я долго разминался в темноте под вагоном, приседал, тянулся, махал руками, гоня застывшую кровь по жилам, пока ломота не отпустила и не сменилась просто усталостью. Потом навалилось земное. Отошёл к насыпи, справил нужду за какими-то штабелями шпал. Пока заправлялся, услышал обрывок разговора.

Говорили с той стороны штабеля, совсем близко, вполголоса, быстро — двое. Я замер, прислушался. Говорили не по-обычному — на той особой быстрой скороговорке, воровской фене, но общий смысл вылавливал, а чего не понимал по словам, то доходило по тону.

— … фартовый вагон, зуб даю, — частил один, молодой, азартный. — Пассажирский, только-только подвалил. В купейном бобёр один кемарит, при рыжье. Сам видал — проходил мимо, заглянул. Котлы золотые, лепень справный, чемодан кожаный.

— Один, говоришь? — второй голос был постарше, с ленцой, с хрипотцой, и от этой ленцы делалось не по себе больше, чем от азарта первого. — Не заливаешь?

— Век воли не видать! Один в купе едет, барином. И бухой уже. Гаврила-проводник почти при мне ему бутылку водки из под полы продал.

— Пузырь, значит, — хрипатый помолчал, что-то прикидывая. — Ну если бухой да один… Чисто сработаем — и ноги. Пока состав стоит. Перо при тебе?

— Обижаешь.

— Смотри. Тихо чтоб. Пикнет — успокоишь, и всё. Не впервой.

«Перо». «Успокоишь». Я стоял за штабелем, не дыша, и по спине снова полз холодок, потому что «успокоишь» тут значило только одно, и «не впервой» — тоже. Это были не мелкие щипачи, что тянут кошельки на базаре. Это была настоящая шпана, готовая пустить нож в ход, если богатый пьяный пассажир, «барин» при золотых часах, вдруг проснётся не вовремя. Обчистят спящего, а проснётся — прирежут, и растворятся в ночи, пока состав стоит, и поминай как звали. Обычное дело на большой станции в глухой час.

Мне-то что за дело, казалось бы… Своих забот полон рот: голодный, в розыске, без документов, чужому «барину» я не сторож.

Но пока я так думал, отговаривая сам себя, в углу зрения мягко вспыхнуло:

Обнаружено событие. Инициировано задание: «Чужая беда».

Игровому персонажу угрожает гибель от рук грабителей. Вмешательство возможно.

Цель: не допустить убийства пассажира.

Награда: вариативна. Скрытые последствия: [▓▓▓▓].

Риск: высокий.

Принять / Отклонить.

Я смотрел на плашку и чувствовал, как во мне поднимается злое, азартное любопытство. Игра предлагала мне влезть. И не просто предлагала — она подсвечивала это как событие, а события в «Красном коде» на пустом месте не падали. Значит, за этим что-то стояло. Значит, этот спящий пьяный барин в третьем купе был мне зачем-то нужен — или я ему.

Награда вариативна. Скрытые последствия в тумане, как всегда. Риск высокий. А внизу плашки — «Принять / Отклонить», и надо было решать быстро, пока хрипатый со своим азартным подельником не двинулись к вагону.

Спасти незнакомого пассажира, рискуя собственной шкурой? Или отвернуться и уползти в свой ящик?

Глава 24

Я стоял за штабелем шпал и думал, а плашка «Принять / Отклонить» висела в углу зрения и ждала.

Отговорок нашлось бы много. Чужой человек, высокий риск, а у меня своих по горло. Но я уже знал за собой эту слабость — не проходить мимо того, что игра подсвечивает как событие, — и знал, что не прощу себе, если отвернусь и потом всю дорогу буду гадать, чем кончилось. Может там не один квест, а целая цепочка? Да и человеческое что-то во мне, ещё не до конца вытравленное этими двумя неделями, тянуло не дать зарезать спящего.

«Принять».

И тут же понял, что затянул с размышлениями. Пока я взвешивал, за штабелем стало тихо — те двое уже снялись и ушли. Ни голосов, ни шагов. Я достал пистолет, взвел его. Потом выглянул — пусто, только цепочки следов на присыпанном снегом гравии уводили в сторону путей, туда, где темнел длинный пассажирский состав.

Надо торопиться. Если хочу успеть — придется бежать.

Я активировал «Тихий шаг», кинулся следом, огибая штабеля, перепрыгивая рельсы. Пассажирский стоял один, длинный, тёмный, редко освещённый — почти все окна черны, вагоны спят. Воры нырнули куда-то в голову состава, но какого именно вагона, я не видел, следов уже нет и гадать было некогда. Я вскочил на подножку последнего вагона, рванул примёрзшую дверь и оказался внутри.

В вагоне было темно, тепло и тихо. Спали на полках, храпели, посапывали, ворочались — ночной поезд, глухой час, весь этот усталый дорожный люд забылся под стук стоящего на месте состава. Я пошёл по проходу, быстро и тихо, вглядываясь в номера купе, вслушиваясь. Прошёл вагон, тамбур, другой вагон — спящие, спящие, тусклая лампа в торце. Где? Которое купе, который вагон? Я потерял их. Я шёл наугад, всё быстрее, и внутри нарастало злое отчаяние: не успел, прозевал, пока думал.

И тогда я услышал.

Из купе впереди, в глубине очередного вагона, донёсся звук — сдавленный, страшный, ни на что не похожий. Хрип. Возня, глухой удар, снова хрип. Я рванул туда, распахнул дверь.

В тесном купе, в полумраке, боролись.

Один человек валялся на полу между полками, скорчившись, держась обеими руками за голову, — оглушённый, со следами крови. А на нижней полке двое сплелись в смертельной схватке. Молодой мужчина лет двадцати пяти, крепкий, широкоплечий, в окрававленной нательной рубахе, лицо перекошено, на лице звериный оскал борьбы за жизнь. Второй спиной ко мне, его душил. И я с ужасом увидел, что в груди у первого, справа, по самую рукоять, торчал нож. А он, с клинком в груди, из последних сил боролся за жизнь, хрипя, выкатив глаза.

Дальше я действовал раньше, чем успел подумать.

Я ударил того, что был сверху, — рукоятью ТТ по голове, коротко, зло, чтобы оглушить, сбросить с «бобра». Но не рассчитал.