Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Железобетонная скорлупа закуклившегося тирана (в которой, как гад, он творит – на следующем неволшебном этапе – свои палаческие дела) ничем не больше отвратительна, чем вывернувшийся начинкой и перламутровыми внутренностями (живой требухой) художник.

Тут волшебство уже совсем заканчивается и дышит почва и судьба (как и было обещано).

Под словом «почва» надо понимать именно то слово, которое в реальном словаре: не земля, а скудный подмосковный участок, не шар земной – а брусчатка Красной площади, а под ней утрамбованный нечернозем (который так давно уже убился, что, даже если убрать брусчатку, на нем никогда ничего не вырастет: проклятое место).

Но и это еще чревато чудом.

У художника еще остается бог или то, что он под ним понимает. Как третья волна.

У тирана не остается ничего.

Жалко его.

Кому он там грозит пальцем, разбитый параличом и пролежавший несколько часов в мокрых штанах на полу в своем кабинете, когда вся дача забита охраной, но никто не смеет войти?

III

Подожги Рафаэля, прокравшись, как тать, в Эрмитаж

Пламя тигром чумазым побежит с этажа на этаж

Подожги Рафаэля, к чему тебе очи мадонн

Если сам ты, Емеля, с рожденья судьбой обделен

(Сергей Стратановский. «Эрмитаж»)

Однажды я написал, что если бы у меня было много-много денег и мне пришлось бы организовывать фонд помощи чему-то или кому-то, то я бы организовал фонд «Против насилия и человеческого унижения», потому что одна из самых страшных и навязчивых тем и призраков в моей жизни – это мучительные переживания чужого унижения и беспомощности перед этим. Даже не дети, а солдаты, изнасилованные женщины, жертвы социального унижения, люди в тюрьме. Не успел я это опубликовать, как мне пришло личное веселое сообщение с просьбой включить написавшего в очередь на помощь от этого фонда. Как пострадавшего от меня.

Написавший был лично знакомый, и очень близко, со мной человек. Меня это тогда рассмешило.

Я любуюсь на людей, которые осознанно могут сказать любой тирании «нет». Эти люди мне кажутся первосортными. Даже вопрос о том, что они, говоря это «нет», объединяются в такие же жесткие и безрадостные тиранические объединения (с такой же ненавистью к инакомыслию), – меня не смущает. Я ими любуюсь.

Мне с ними никогда не сжиться.

Потому что необходимое условие для этого – ощущение сверхценности своей личности и своих деяний. Я не чувствую свою личность сверхценной. Хотя мои деяния (стихи) стоят в десять раз больше стихов и деяний многих собранных в одну общую кучку свободных людей. Вот такой неприятный парадокс.

У меня есть знакомый 34 лет, похожий на десятилетнего мальчика (причем на десятилетнего мальчика с нарушением гипофиза, с неприятным цыплячьим лицом – впрочем, это лицо иногда светится, как на картине).

Я ему говорю (когда впадаю в ярость и гнев):

– Закрой рот! Ты урод и мокрица.

(Фонд «Против насилия и человеческого унижения» в действии.)

А он говорит:

– Нет, я красивый. Я – человек.

С ума сойти. Я бы никогда так не смог про себя сказать.

А все потому, что он чувствует себя первосортным, а я второсортным.

Все тираны чувствуют себя второсортными.

Когда нас будут делить там, на небе (на не существующем для этого небе): этого в эту белую кучу, а этого (меня то есть) – в серую, в небытие или в другое превращение: под камень, в настоящую мокрицу, – я не удивлюсь. Туда мне совсем не хочется, но я не удивлюсь.

Если нас будут убивать в подворотне или вагоне метро и его будут пинать, как мячик, издеваясь на прощание (а он будет плакать от боли и унижения), он будет все равно твердить:

– Я красивый. Я настоящий. Я живой. Я человек.

Меня тоже, может, будут пинать. Но я не удивлюсь. Я свернусь в позу личинки и буду твердить про себя: «Я мячик, мячик».

Если мне дадут власть – и, как этой весной, ко мне придет моя паранойя (этот ад желтых и синих пятен) – я могу сослать всех, кто посмеет сказать что-то плохое про меня, караваном в Сибирь. (Потом, правда, возможно, верну с полдороги, я отходчив – но сути это не меняет.)

Если мне дадут слишком мало власти (для того чтоб сослать полстраны в Сибирь), я объявлю голодовку.

Кстати, в суп не в суп, а в лицо я тоже харкал.

…У Ван Гога есть картина, которая меня очень тревожит и радует. Это хрестоматийные «Вороны в пшеничном поле». Я раньше боялся безумия. Ну, и слабоумья боялся. А теперь смотрю на эту картину и думаю: нет ничего плохого, когда личность распадается, особенно когда она не сверхзначима. Синие пятна мешаются с желтыми. Расходятся вздыбленные красноватые тропинки (их вроде бы три). Зеленый дерн бежит рядом. А ты сидишь непонятно где, и через тебя проходит ветер. Сегодня он грустный, завтра веселый, послезавтра скучный. Для тебя это уже завтра или еще сегодня. А на самом деле проходит только пять минут. Но всем уже надоело смотреть на то, что ты то плачешь, то смеешься. Не ходишь под себя – вот и славно.

– Ш-ш-ш-ш, – говорит новый ветер и колышет желтую рожь. И вот ты слезоточишь от такой боли и одиночества, что будь в уме – то задохнулся бы. Но ты не задыхаешься – это ведь просто такой ветер: он идет через тебя, ни за что не способный уцепиться. Он может быть долгий, очень долгий, но рано или поздно он кончится. И ты станешь смеяться или урчать, как кот.

Я и сейчас этот ветер ощущаю, но мои попытки объяснения его для себя – бессмысленны и по-человечески бездарны.

Потому что это просто ветер, в нем нет смысла.

Тем более на человеческом языке.

Желтый, синий, тревожный, счастливый, облачный.

И никаких солдатиков.

Но это совершенная иллюзия. Солдатики там есть. Они прячутся в четко отделенной от кобальтового неба сумасшедшей желтой пшенице, колышутся в ней и гнусно пахнут.

…Я сдаю экзамен на отсутствие тирании во мне круглый год.

И каждый год на твердую двойку.

В области митохондрии

В определенном возрасте (особенно когда у тебя есть маленькая тупая, злобная собачка), даже если у тебя нет детей, у тебя включается отцовский инстинкт.

Ну заложено это в генах. Какой бы ты ни был нежный цветочек, все равно включается. Вот такая