Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

– Мама, это не по-советски.

– Еще как по-советски.

И опять – шшурх, шшурк, шшурк.

Шепчутся.

…Ясный осенний полдень, солнце лежит прямоугольником на паркете, парк Сокольники шумит невдалеке, почти под окнами: большие такие деревья, машут приветственно верхушками – приходи к нам ночью, мы с тобой поиграем. Еще пахнет свежемолотым кофе (прабабушка очень его уважала). Я не люблю теперь свежемолотый кофе. Пью во взрослом состоянии исключительно растворимый. Впрочем, раньше он был кисловатый какой-то, сыпучий, единственный в своей серебряной банке. А теперь – такой большой выбор. И гранулированный, и с добавками, и с пенкой.

В общем, не знаю, какие там сказки рассказывала Пушкину его Арина Родионовна (наверное, про Черномора и Русалочку), но знаю, что Пушкину – повезло.

Русской классической литературе вообще повезло. Ни про какие такие ужасы в ней не было. То ли не писалось как-то, то ли этот дефицит, как всегда, восполняли иностранные авторы. На все про все один только наш Гоголь – с его страшной местью и выходящим из рамы портретом. Но разве это страшно?

И только потом, когда все сдвинулось, потом еще раз сдвинулось, перевернулось и улеглось, когда всех поставили на карачки, а потом выпустили (как героя фильма Германа «Хрусталев, машину!»), дескать, живи, если сможешь, – вылез настоящий (тошнотворный) страх. Страх как обморок от унижения. И собственного бессилия перед… – ведь ни прикоснуться, ни понять. Только убить.

Не случайно – опять же иностранец (о, как же нам их отблагодарить) – Стивен Кинг именно отвращение выделял в особый вид тех чувств, которые людей пугают, но не отпускают. Был такой рассказ у Петрушевской, в девяностые годы, из ее цикла про городские истории, в жанре «литературный жестокий романс». Деталей его я не помню, помню только, что там убили какую-то девушку, разрезали на куски и спустили в канализацию. А потом хозяйка открывает кран с горячей водой, чтоб посуду помыть, а из крана – палец. С маникюром.

На том и стоим.

I. Люди без лица

Известная японская сказка. Заблудилась девушка в лесу, вдруг видит: степь, там костер, вокруг костра люди. Обрадовалась, побежала к огню. Люди сидят кружком, улыбаются. Она говорит: «Наконец-то я нашла хоть кого-то живого». А они – улыбаются. «Можно, – говорит девушка, – я с вами до утра посижу?» – «Можно», – отвечают. И улыбаются. Села девушка и спрашивает: «А вы вообще кто?» – «А мы, – отвечают, – вот кто». И проводят по лицу ладонью, и лица у каждого – как голое яйцо. Демоны.

Закричала девушка, выскочила как-то из круга, бежит – опять заблудилась, изранилась вся, вышла к обрыву. А там, на краю, стоит прекрасный юноша. Одет как горожанин. Она к нему. За защитой. Он ее спрашивает: «Что ты такая испуганная, милая девушка?» Она все и рассказала ему, плача, как ей демоны в степи встретились. И как потом вдруг провели по лицу ладонью, а оно у них как яйцо стало.

«Вот так?» – спрашивает. И улыбается. И ладонью по лицу проводит.

А оно у него – голое, как яйцо.

Самое страшное в городе – не то, что тебя собьет машина, тебя прирежут в подъезде, или ты задохнешься в метро, или взорвут твой дом. Надо быть очень крепким на голову человеком и слушать в детстве только сказки про Чебурашку, чтобы бояться именно этого.

Самое страшное в городе – это то, что у него есть второе дно. И это дно – внимательно к тебе и одновременно безразлично. Внимательно – потому что потаенно за тобой наблюдает. Безразлично – потому что именно ты ему не нужен. Оно не знает твоего имени, ему нет дела до того, какие сказки тебе рассказывали в детстве и кто ждет тебя сейчас, поскуливая у входной двери, дома. Ему чихать на твои родинки, и оно точно не собирается узнавать, хочешь ты или не хочешь умирать, быть качалкой для шестерых подростков или гнить в виде раба на цепи в чьей-нибудь ванной (была такая детская страшилка).

– Потаенные люди… Страшно именно этого. Я боюсь «припрятанных людей», – говорит один мой знакомый.

Я его понимаю.

До сих пор я хочу найти один фильм, который видел однажды, испанского режисера. Про центральный вокзал. То ли мать у мальчика умерла, то ли потерялся он, но стоит на шумном вокзале, а люди мимо него снуют, табло с расписанием, как домино, щелкает, пассажиры бегут с чемоданами, и никто его не видит… Но возле одной стены пристально наблюдает за ним старуха-чистильщица. Обувь она тут на вокзале чистит. Работа у нее такая. А в свободное от работы время любит бабушка телевизор смотреть. Тоже вполне безобидное занятие, кто же спорит. Да вот только денег на телевизор – нет. И она решает ребенка продать. Чего сироте без толку пропадать. И она его продает.

– Что-что вы говорите, Ваня, про «припрятанных людей»?

– Я говорю, что боюсь их. Что их там, на дне Города, целая сеть и что они все как-то повязаны вместе. Невидимой обычному человеку ниткой. И поэтому всегда могут найти общий язык. Вот вы бы могли продать чужого ребенка? Чисто технически?

– Да я и собаку свою, умом обделенную, и ту продать не могу.

– А вот они могут. То есть ЗНАЮТ, куда пойти. Не пойдешь же просто так к первому встречному: «Хотите купить ребенка? В публичный дом или на органы?» Нет, не пойдешь. А они идут. Потому что идут к конкретному человеку. И даже не спрашивают «хотите». Знают, что хотят. А потом вы за этим человеком, КОТОРЫЙ ЗНАЕТ, стоите в кассу или за слойками. Вы какие слойки любите?

– Я – с лимоном.

– Ну вот, стоите вы за своей слойкой с лимоном, коль уж так их любите, и вдруг вам становится плохо. Совсем плохо. Без дураков. Вы оседаете, как куль или мешок с дерьмом. А он говорит: «Я провожу». И ведет вас под ручку. Куда?

Я (с надеждой):

– Продавать в публичный дом?

Ваня (с сомнением, поглядев на меня):

– Ну… может быть…

Интеллигентный какой Ваня попался.

Как бы его отблагодарить?

Даже не знаю.

II. Первое отступление. Федор Сологуб

Печаль в груди была остра,

Безумна ночь, —

И мы блуждали до утра,

Искали дочь.

Нам запомнилась навеки

Жутких улиц тишина,

Хрупкий снег, немые реки,

Дым костров, штыки, луна.

Чернели тени на огне

Ночных костров.