Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Звучали в мертвой тишине

Шаги врагов.

Там, где били и рубили,

У застав и у палат,

Что-то чутко сторожили

Цепи хмурые солдат.

Всю ночь мерещилась нам дочь,

Еще жива,

И нам нашептывала ночь

Ее слова.

По участкам, по больницам

(Где пускали, где и нет)

Мы склоняли к многим лицам

Тусклых свеч неровный свет.

Бросали груды страшных тел

В подвал сырой.

Туда пустить нас не хотел

Городовой.

Скорби пламенной язык ли,

Деньги ль дверь открыли нам, —

Рано утром мы проникли

В тьму, к поверженным телам.

Ступени скользкие вели

В сырую мглу, —

Под грудой тел мы дочь нашли

Там, на полу…

III. Люди без прошлого и будущего

Современная русская сказка, рассказанная в интернете: «Мне часто снятся кошмары об этом: городской транспорт, которому, оказывается, изменили маршрут, и он привез меня в такое место этого города, в котором ты вообще ничего не знаешь – даже сторон света».

Иногда кажется, что это потайное дно Города, его Темную Сторону чувствуют не все. «Я боюсь, что меня столкнут под колеса в метро». Pussy Riot «А я боюсь погромов или неуправляемых толп, вот как в прошлом году болельщики устроили беспорядки…» – «А я полоумных старух и красного светофора».

Я думаю, написавшие это чего-то не договаривают.

Потому что темная сторона города связана не столько с людьми (точнее – не сразу с ними), а с какой-то его безразличной выталкивающей силой, если ты вдруг перестанешь играть по его правилам, откажешься или не сможешь быть в его системе. Темная сторона Города не обязательно хочет тебя умыкнуть. Иногда наоборот – выталкивает. Внимательность улетучивается, остается одно безразличие.

– Помните, Настя, я вам говорил однажды, когда мы шли по Москве: «Как хорошо, что нам есть куда вернуться. А если представить себе, что вот я или вы приехали сюда одни и это чужой город. А мы потеряли деньги и документы. А люди опять же снуют, солнце еще светит, но мы-то знаем, что скоро все разойдутся по домам и делам. Стемнеет, похолодает. Спустится ночь. НО ДО НАС НЕТ НИКОМУ ДЕЛА. Мы невидимки. Ты будешь идти по улице, кажется – вот они люди, и я еще живой, протяни руку – и ты сможешь дотронуться до чужой занавески, а за ней – желтый круг комнаты, семья чай пьет, пельмени жрет. Плюшками балуется. Но протяни руку – через форточку, потрогай желанную занавеску, и закричат – высокими резкими голосами, – ударят створкой. Милицию вызовут. Кто такой? Никто. Есть документ? Нет. И пошло-поехало, цыпленочек. Дно проснулось, открыло рот. Ам. Унижение. Камера. Выпал из системы. Стал только тенью. А ведь говорила родня: не выходи без паспорта. Никто не защитит. Кричи не кричи».

Или вот еще девушка пишет: «…я чувствую город, особенно большой, как отдельный организм, который я не могу понять, а он – меня не хочет. Потеряться – как отстать от города, когда он все время уходит от тебя. Пугает отсутствие какого-то общего пространства и времени у города. Пугает невозможность его охватить, запомнить, узнать».

Поэтому не стоит удивляться, что самый распространенный страх у городских людей – что, если тебе станет плохо, никто не бросится тебе помогать. И ведь действительно не бросятся. Потому что нельзя охватить и запомнить. Вас слишком много. А если и захотят броситься – то побоятся. Потому что в городе ты тоже один из многих, и твои мотивации становятся не твоими, личными, а какими-то усредненно-позорными: пол, возраст, вид. (В одной би-би-сишной программе был показан сюжет: шестилетняя девочка-актриса плакала на углу, подходили только женщины, все мужчины шли мимо. – Почему вы не подошли к ребенку? – спросили у одного. – Я испугался, что подумают, что я педофил, – честно признался прохожий. Я же мужчина. И мне 40 лет. – Я бы тоже не подошел.)

В общем, город как книжный магазин. Когда заходишь в него, думаешь с отвращением: «Как много книг. Я никогда больше не буду их писать. Это все равно, что плевать в море».

На самом деле ты просто боишься, что здесь тебя никогда – среди всех – не найдут. Русским пока трудно с этим смириться. Поэтому, наверно, и не было у нас раньше по-настоящему страшной литературы. А вот японцам, например, нет, не трудно. И никогда не было. Самые страшные мультики – японские. Там иногда показывают панораму места действия. Огромный, бескрайний пустой город, а спустится камера пониже – сплошной яой. И бежать некуда.

Но и это еще не все…

– Я родился и жил до тринадцати лет в большом городе. И теперь понимаю, почему не хочу там жить: из большого города никак нельзя выйти пешком. Привыкшие жить в б. г., как мне кажется, не ощущают необходимости этого делать. Но я иногда боюсь, что, переехав в б. г., мне вдруг нужно будет или захочется выйти, и я пойду, и буду идти час, другой, и начнутся какие-то индустриальные зоны, водохранилища с дамбами, гигантские машины, и чем дальше я буду идти, тем громаднее и непроходимее все это будет становиться.

Иными словами, если ты даже захочешь уйти, Темная Сторона Города тебя не отпустит. Она пойдет за тобой по пятам (не этим ли так отвратительны новые скоростные шоссе: из города можно сбежать только на скорости, уехать, – уйти из него действительно невозможно: грязь, котлованы, заборы).

И только ползучий парк Сокольники будет маскироваться под мелкие грязные деревья и неожиданные рощи… А за тобой уже идут, свистят, спешат по следу, тащат с собой длинную тонкую доску шестеро, чтоб покататься на твоем беременном страхом животе.

…Один из самых страшных кадров балабановского «Груза» – как раз этот долгий проезд милицейского мотоцикла с коляской (а в коляске – жертва для будущей бутылки) на фоне индустриальных пирамид под песню Лозы.

Мой маленький плот,

Свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло,

Вовсе не так уж плох.

Какое уж тут «Молчание ягнят». Да у них – по сравнению с нами – сплошной Винни-Пух и компания.

IV. Отступление второе. Василий Филиппов

Слышать зловещие гудки санитарных машин.