Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

– только отражение той, куда он хочет вернуться. Она наполнена другим цветом, другим запахом, там все чрезмерней. Любовь в том числе. Это как герой из Ростана – всем известный Сирано. Точнее, его нос. Его нос чрезмерен. Но это все, что мы о нем помним.

Так дымно здесь

и свет невыносимый,

что даже рук своих не различить —

кто хочет жить так, чтобы быть любимым?

Я – жить хочу, так чтобы быть любимым!

Ну так, как ты, – вообще не стоит – жить.

Ник Кейв однажды сказал о песнях: «Песня любви никогда не бывает счастливой по-настоящему. В каждой из них должен быть потенциал боли. Нельзя верить тем песням, в которых говорится о любви, но нет боли или страдания, – скорее всего, под маской любви там скрывается ненависть. Они уводят нас от права, данного нам Богом, на грусть, от человечности. В песне любви должен слышаться шепот страдания, отзвук печали».

Это он просто как будто про Sodade сказал. Содад – это термин, встречающийся в креольском (sôdade), португальском (saudade) и испанском (saudade) языках и не имеющий аналогов во французском, английском и русском. Содад – это нечто смешанное из нежности, ностальгии и тоски и взболтанное в горле поющего. Да, такой коктейльчик с бархатными переливами. Где все смертно, все конечно, но так прекрасно, прекрасно – и безнадежно.

Как правило, это песня про любовь. Которая всегда либо была сразу не к месту, не сбылась, либо вот-вот закончится. У русских таких песен нет. Нам не до бархата. У нас ямщик. И этот ямщик замерз.

А я вот все живу – как будто там внутри

не этот – как его – не будущий Альцгеймер,

не этой смерти пухнущий комочек,

не костный мозг и не подкожный жир,

а так, как будто там какой-то жар цветочный,

цветочный жар, подтаявший пломбир,

а так, как будто там какой-то ад пчелиный,

который не залить, не зализать…

Але, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?

Ну че молчим? Никто не хочет знать?

Нет, не хотим. Мы хотим про другое. Про силу и славу, про деньги и девок, про машины и крутых пацанов. Целуй меня скорей, восемнадцать мне уже, не мешкай. Увози, пока я еще куколка, за сто морей, или, в крайнем случае, за четыре моря. Что нам до того, что одна из этих девушек, что пела это когда-то давным-давно (самая красивая, самая жгучая – Жанна Фриске), умерла? Как тот ямщик. Замерзла в своей степи. Потеряла свои густые темные волосы. Какая нам разница? Пусть продлится этот бум-бум, дыц-дыц.

Но не продолжается дыц-дыц. Смолк бум-бум. Плывет над нами наша мука и мечта. Ностальгия по тем местам, куда нам нет возврата. Но которые ты до сих пор видишь во сне и потом просыпаешься в слезах, как школьник. Это твоя родина, сынок. И она утонула.

Так пусть – гудящий шар до полного распада,

в который раз качнется на краю…

Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?

я – здесь сказал, что здесь стоять не надо?

ну да, сказал – а все еще стою.

Вот и стой. Ибо Sodade – это о самостоянии и любви. Которую ты потерял в ожидании, покачнулся и упал. Sodade – это о счастье. Которым ты хотел бы быть переполнен. Но только глотнул на прощание. Sodade – это о близости. Которой никогда не будет. Sodade – это тот рай, которого нет здесь. Ибо здесь только его отблеск.

Огромный куст, сверкающий репейник,

который даже в джинсы не зашить, —

последний хруст, спадающий ошейник —

что там еще, с чем это все сравнить?

Если пытаться понять смертельность и трагизм существования любого настоящего поэта (кто бы это ни был – погибший ли на дуэли, покончивший ли с собой), сложно это объяснить чем-то иным, кроме как этим нерусским Sodade. Маяковский ли, Есенин, Лермонтов, Шпаликов ли, Рубцов, Рыжий – ты понимаешь, что все эти люди упорно и честно старались найти в этом мире свое отражение и приют. Но не нашли. Быстрый пчелиный рой, цветочный цикл, облетевшая листва.

Ни восторги, ни деньги, ни слава, ни чужие города и страны – ничто не утоляло этой тоски по не возвращенному им миру. Откуда они все происходили. Откуда они вытолкнулись, как птенцы. И задохнулись.

Рыжий

Рыжий. Хорошая фамилия. Это и клоун в паре с Белым в цирке. И отсылка к Бродскому («какую биографию делают нашему рыжему», сказала Ахматова, когда затеялся этот теперь знаменитый судебный процесс над ним). И лис.

Бежал по лесу лис, бил рыжий клоун белого в цирке, смеялся над ним, стал мальчик из Екатеринбурга культовым поэтом своего поколения.

Теперь снимают про него фильмы, делают спектакли по его стихам, просят написать о нем статью. Оказалось, что Рыжий – самый популярный поэт, которого читают на вступительных турах в театральный. Есть где развернуться: быть грубым, быть нежным, подпустить слезу, засмеяться. (Кстати, говорят, он прекрасно звучит на английском. Как Маяковский прекрасно звучит по-немецки.) Культурный герой Екатеринбурга.

А самого мальчика нет.

Спрашиваю у товарища:

– А что тебе нравится в Рыжем?

– Он какой-то простой. Человечный.

Потом подумал и добавил: – Это же конец девяностых. Он как Сергей Бодров.

И тут я понял все.

Это так и есть.

Бодров погиб в 2002-м, Рыжий – в 2001-м. И тот и другой – молодыми.

Евгений Евтушенко написал про Рыжего: «Уже в двадцать один год Борис Рыжий предсказал свою смерть. И хотя он говорил о другом человеке, но слишком личностно это звучало. Он, к несчастью, не встретил на своем пути Бориса Пастернака, который мог бы ему посоветовать, как мне в 1960 году, ни в коем случае не предсказывать в стихах свою трагическую гибель, ибо сила слова такова, что необратимо толкает поэтов на пулю или в петлю. У Бориса Рыжего это выглядит так: «…все равно пред глазами, на памяти, на слуху: /беготня по заводу, крик, задержавший нас, /труп, качающийся под потолком в цеху /ночном. И тень, как маятник, между глаз».

Но, чтобы повеситься, Борис Рыжий выбрал в отличие от самоубийцы-рабочего не