Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Если ты ее не чувствуешь.

Мы знаем, когда целовать,

И знаем, когда убивать.

Если мы не получим все,

То тогда кто?

Мира недостаточно,

Но это отличное место для старта, любовь моя.

И если ты достаточно силен,

Вместе мы разорвем мир на части, любовь моя.

И люди в партере кричат от радости. Хлопают. Встают. Овация. И эта женщина-робот идет к ним, расставив тонкие руки. А часики-то тикают.

Я в безопасности,

Мне страшно,

Я готова

И, все-таки, не готова.

Мира недостаточно,

Но это отличное место для старта, любовь моя.

И если ты достаточно силен,

Вместе мы разорвем мир на части, любовь моя.

Мира недостаточно,

Мира недостаточно,

Нет, нигде и близко…

Мира недостаточно.

И вот в последний момент (08, 07, 06, 05, 04, 03 – отщелкивает бомба) женщина-робот, стоящая перед беснующейся толпой, в мехах, фраках и бриллиантах, закрывает глаза. Так мать прислушивается к толкнувшему ее в животе ребенку.

The world is not enough

The world is not enough

No Nowhere near enough,

The world is not enough

И бомба взрывается.

Я тебе привезу из Голландии Lego,

мы возьмем и построим из Lego дворец.

Можно годы вернуть, возвратить человека

и любовь, да чего там, еще не конец.

Я ушел навсегда, но вернусь однозначно —

мы поедем с тобой к золотым берегам.

Или снимем на лето обычную дачу,

там посмотрим, прикинем по нашим деньгам.

Станем жить и лениться до самого снега.

Ну, а если не выйдет у нас ничего —

я пришлю тебе, сын, из Голландии Lego,

ты возьмешь и построишь дворец из него.

Так написал Борис Рыжий. Решивший (или ничего не решавший, а просто так получилось: кривая, как говорится, вывезла) построить свой дворец из Lego.

И нельзя сказать, что дворец неудачный. Или что архитектор – слабый. Нет, все отлично. И зодчий прекрасный, и дворец – надолго. Крепкий. Стоит. И ничего его не опрокинет.

Но уже сброшена кепка на асфальт (в пыль, в прах, в нежную апрельскую чушь, а по краям чахлые весенние российские одуванчики). Топчет Сукачев ее сапогами, кричит коням, чтоб не несли так быстро сани. И никто не видит, что где-то с краю стоит ребенок. Ничего особенного. Не ангел, не хулиган. Таких детей – миллионы. Он внимательно смотрит и слушает. Мотает на не существующий еще ус. Растет с этой песней, любит, пытается любить, уходит из Рая, находит свою новую девочку, теряет, становится известным поэтом, пьет.

А потом ребенок вешается.

Анекдот тьмы

Потом все, что останется от нас, – это анекдоты.

С анекдота начинается жизнь любого человека, им и закончится. «Когда ты родился, первым делом ты ухватил меня за палец, и у тебя были длинные волосы, а глаза как у папы, почему-то голубые, хотя у отца карие». «Когда Николай Петрович умирал, он вдруг открыл глаза и сказал: «Франция… армия… авангард…».

Анекдоты тут, разумеется, в старом, пушкинском смысле. Типа рассказы, к которым следует относиться по принципу: хочешь – верь, хочешь – не верь. Ну так вот мы – верим.

Губанов об этом написал отлично:

Я стою посреди анекдотов и ласк,

Только окрик слетит, только ревность притухнет,

Серый конь моих глаз, серый конь моих глаз,

Кто-то влюбится в вас и овес напридумает.

Ему было с кого это писать, примеряя на себя. Евтушенко так стоял.

К слову сказать, в тех же злых слухах и литературных анекдотах ходит следующее: Евгений Евтушенко обеспечил Губанову в своей «Юности» в 1964 году такую публикацию, что после нее (первой и единственной) поэта вообще перестали пускать на пороги литературных редакций.

В той злосчастной «Юности» были опубликованы три строфы из поэмы «Полина» (как одно стихотворение), после чего на Леонида Губанова обрушилась вся официозная критика. «Правда» и «Литературная газета», любимый тогда народом «Крокодил». Всего было примерно двенадцать штук фельетонов. «…Чтобы не сказать «доносов», – замечает один из авторов губановской сетевой биографии. «В те годы этого было достаточно, чтобы переломать крылья кому угодно, а уж молодому поэту – попросту испортить жизнь навсегда», – заключает он.

Вот эти три строфы.

Холст тридцать семь на тридцать семь

Такого же размера рамка

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем…

Когда изжогой мучит дело

И тянут краски теплой плотью

Уходят в ночь от жен и денег

На полнолуние полотен

Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!

Забыв измены, сны, обеты

И умирать из века в век

На голубых руках мольберта.

Но и сам Евтушенко, когда гремел и блистал, тоже уже стоял среди ласк и анекдотов. Вот самый известный: «Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке. В нагрудном кармане поблескивала авторучка. Ахматова спросила: – А где ваша зубная щетка?»

Это добрый Сергей Довлатов.

К слову о бывших молодых. Еще молодой (тогда, тогда! – сейчас мы все тоже увяли), шумный и скандальный поэт Ярослав Могутин написал в одном своем верлибрическом яростном стихотворении: «Дайте мне яркие пиджаки Евтушенки!»

Пиджаков Евтушенко ему не дали. Потому что это ЕГО пиджаки. Они даже Бродскому не подошли. (Я, как старая лиса, вышел на лесную тропинку, нюхаю пыльную весеннюю землю, выискиваю тему «пиджак», и она – вот! вот! – выскочила из кустов, побежала, летит, улепетывает, только хвост ее кургузый, разноцветный, пиджачный мелькает.)

Евгений Рейн рассказывает:

«…Когда он (Бродский имеется в виду) освободился из ссылки, он не в Ленинград приехал, а в Москву. Он пришел ко мне и говорит, что три месяца не мылся. Я позвонил Аксенову, тот говорит: «Приезжайте немедленно ко мне». Мы приехали. Иосиф пошел принимать ванну, а мы не знаем, что делать дальше. Я говорю: надо позвонить Евтушенко. Тот случайно снял трубку. Я все рассказал. Евтушенко в ответ: «Немедленно встречаемся. Я позвоню в «Арагви», и нам дадут место». Приехали в «Арагви» – стоит огромная очередь, хвост человек на двести. Но вышел директор, и нас