Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Ибо стихи – это всегда детская тьма.

Это тьма, шепчущая тебе про будущее предательство той же женщины, которой ты пять минут назад приносил плоды. Про победу поэзии над любой любовью.

Про то, что ты стоишь на крошечном пятачке за кулисами, слышишь гул собирающегося зала и понимаешь, что выходить перед людьми и читать – это и есть позор. Раньше шаман (а ведь именно он прообраз поэта, его предтеча) хоть прыгал и скакал перед племенем, чтоб вызвать дождь.

А ты выйдешь сейчас – и поймешь, что ты голый.

А люди будут сидеть, рассматривать тебя и думать: – Что же ты сделал, дурак, в своей жизни не так, если тебе, сорокалетнему дядьке, до сих пор надо писать стихи? Их же только обеспокоенные ранним половым созреванием прыщавые подростки пишут!

Но ты все равно выходишь и читаешь.

Я не кормил – с руки – литературу,

ее бесстыжих и стыдливых птиц.

Я расписал себя – как партитуру

желез, ушибов, запахов, ресниц.

Я помню, как однажды стоял за кулисами в маленьком зале театра «Практика». Там зал на пятьдесят человек всего. И тебя уже «зарядили» за сценой. На театральном языке это означает, что помреж уже помог тебе спуститься из актерского коридора в маленькое пространство за черную ткань, которая тебя отделяет от зала. «Зарядил» – и уходит. Ты остаешься один. Ты даже слышишь, что говорит парень своей девушке, сидящий на первом ряду. Он говорит: – После всего поедем ко мне?

– Посмотрим, – говорит девушка.

А ты меряешь это малюсенькое пространство за черной материей (о, вот она игра слов: черная материя, черная энергия, тайный космос) мелкими шажками, метр на метр, и вдруг понимаешь: – А я в гробу. Точнее, нет. Это и есть предсмертие.

У тебя такой животный страх перед выходом на сцену, перед самой сценой, такое липкое отвращение к собственным стихам, такая тошнота, что в этот момент ты и понимаешь, что чувствуют люди перед расстрелом, перед смертью. А именно, что ты один. Только ты и «оно». И нет ни любви, ни прощения, ни надежды.

А потом узким лучом мелькает свет (это выходит иуда-помреж, оставивший тебя на самые долгие пять минут в твоей жизни). Он входит в твой полумрак с фонариком и шепчет: – Я даю знак осветителям. Через двадцать секунд мы начинаем.

И через двадцать секунд ты выходишь в обрушившийся на тебя свет.

– Я уже умер, – с каким-то животным восторгом думаешь ты. – Мне уже ничего не страшно.

И ты начинаешь.

Я превратил себя —

в паршивую канистру,

в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.

Я заказал себя – как столик, как убийство, —

но как-то – слишком громко, чересчур.

Я – чересчур, а ты меня – поправишь:

как позвонок жемчужный – обновишь,

где было слишком много – там убавишь,

где было слишком мало – там прибавишь.

Но главное – отпустишь и оставишь

(меня, меня! – отпустишь и оставишь),

не выхватишь, —

не станешь! – не простишь…

Следи, как я исчезаю

Неловко даже признаться, но лет до двадцати четырех я не знал, кто такие «Битлз». Нет, то есть, конечно, я слышал о них и, разумеется, понимал, что все вокруг их любят, и даже, думаю, «Yesterday» слышал не раз и не два (ну, не настолько же я был не в себе, чтоб и «Yesterday» не знать), но факт остается фактом – как они выглядят и как поют, я даже не представлял. Умудрился.

Поэтому (принимая во внимание факт священного к ним отношения) я был совершенно уверен, что это трагическая четверка, что поют они жесткие песни и что их концерты в далекой Англии или США – это прежде всего мистическое действие. Настолько пронзительное, что кажется, будто все четверо сейчас погибнут на сцене.

Другого варианта я не допускал. Как можно кого-то любить, если он не готов погибнуть? А иначе – зачем?

В двадцать четыре года – по перестроечному телевизору – я их все-таки увидел.

И был потрясен. Примерно так же, как был потрясен лет в тридцать пять, когда выяснил, что краеугольным камнем (и, насколько я понял, самым утешительным манком) христианства является обещание воскрешения. Причем в твоем же собственном теле. Я же всегда полагал, что это метафора. Опять-таки умудрился. Но однажды воскресный телевизионный батюшка (все-таки я углядываю тут какую-то закономерность и прихожу к выводу, что телевизор – зло) рассказал, что так именно все и будет. «Так что не бойтесь, – сказал он. – Это не переносный смысл. И вы действительно воскреснете. В том виде, как вы сейчас. И увидите всех своих родственников. И любимых».

И вот тут-то я испугался.

Потому что воскресать в этом виде я не хотел.

Я вообще все это представлял несколько иначе. Как сгусток света и растворение. Освобождение навсегда.

И за тело свое совершенно не держался. Уже тогда подозревая, что оно лишь – для чего-то. И родственников видеть не желал. (В конце концов, у каждого свои недостатки – я вот еще, например, люблю разговаривать с телевизором. Бывает.)

Но вернемся к «Битлз».

…Самым удивительным в этих бегущих по какому-то взлетному полю мальчиках на тонких ножках было не то, что они были разноцветные, как египетские жуки-скарабеи, в своих переливающихся пиджаках, и не то, что они были вполне обыкновенными и радовались визжащим девочкам, а то, что они не желали гибнуть. Ни один из этих мальчиков на героя не тянул. Ни в комплекте, ни по отдельности.

И на сцене они прыгали очень довольные.

Это просто было какое-то – предательство.

Весь фильм про ливерпульскую четверку я досмотрел в гробовом молчании.

…Но теперь-то я знаю, что тогда ровным счетом ничего не понял. Я сам еще не знал этого механизма: прихода силы. Не знал элементарной вещи. Что? когда к тебе приходит удар (силы, успеха, энергии ли или личного дара), какое-то время тебе совершенно не важно – что делать: гибнуть, говорить с птицами, возрождаться из пепла, плясать под луной и деревом, писать музыку, стихи или длить свой разноцветный бег по аэродрому.

И «Битлз» были не виноваты. Они бежали, как четыре лошадки, по бесконечному взлетному полю, молодые и смешливые, еще вполне люди,