Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

– Все очень просто! Чтобы решение не было скоропалительным, чтобы не жалеть потом ни о чем, считается, что с человеком, который тебе нравится, надо выпить три чашки кофе. Один день – один кофе. Или, как вы говорите, «одно»! И тогда все – можно уже ехать. Вместе.

– Куда? – спрашиваю. – В зоопарк?

– Не придуривайтесь, Борис Дмитриевич. В квартиру. Ложиться в постель.

– Хитро, – говорю.

– Впрочем, – продолжает он, – есть способ этот принцип «трех чашек» обмануть.

– Какой? Все слить в одну? – спрашиваю. (Я человек простой, деревенский: у меня и решения соответствующие.)

– Нет, – усмехается. – Иногда есть способ обмануть это правило так: накануне вечером выпить одну, вторую выпить на следующий день около двенадцати ночи, а после полуночи выпить третью. И вуаля! Можно ехать.

– Знаете что? – сказал я, вставая. – Мне, конечно, очень досадно вам это говорить, но хотя мы теперь знаем, что в импрессионистических техниках чистого черного цвета не существует, но, видимо, я живу исключительно в классической традиции: у меня есть! Но даже я не додумался до такого подлога в любовных отношениях и до такой мелкой игры с судьбой в поддавки. Сказано «один день – одна чашка», значит, так и нам всем на роду написано!

И ушел.

За свою чашку кофе, надо сказать, не заплатив.

«Вот пусть сам и платит!» – думал я злорадно, чувствуя, как во мне переливается беспримесный, без всяких этих добавочных других составляющих цветовых вариантов, абсолютно непроглядный, далеко оставивший позади себя компромиссный легендарный квадрат Малевича, ничем не лимитированный, глубокий и безвозвратный, как самая страшная космическая дыра, мой яростный, мой никого не простивший, мой навсегда прощальный, мой самый прекрасный, мой самый теперь уже навсегда одинокий, мой черный, чернее черного, черный цвет.

Дай мне имя

«…Духовный человек вообще никогда не выходит из состояния раздражения, тихой ярости и внутренних противоречий, ненависти и протеста», – сказал однажды Томас Манн. Наверное, переблуждал в своей Венеции. В поисках смерти.

Мы тут не томасы манны. Но тоже что-то в ярости и внутренних противоречиях понимаем. А также в снах.

Однажды моей подруге приснился сон.

Вчера во сне мне рассказали

Вчера во сне мне показали

Что был один

Что был еще ребенок

Что у меня еще один ребенок

Что у меня еще один ребенок был

Младенец был

И он однажды умер

Во сне я знала: это правда, правда,

Он был, он был, и он однажды умер.

Ни глаз его не помнила, ни ручек,

Ни запаха молочного макушки,

Но главное – мне не сказали имя.

Васятка? Маша? Леночка? Григорий?

Данила? Мила? Сашенька? Андрейка?

Вторые сутки выкликаю имя,

Которое мне так и не сказали,

Как будто тьма отдаст того Мишаню,

Как будто тьма вернет мне эту Дашу,

Как будто выступит на свет Алеша,

Как будто имя пересилит смерть

И даст мне вспомнить запахи и крики,

Бессонницу, цветные погремушки,

И даст мне вспомнить что-то, кроме горя.

Васятка? Мила? Дашенька? Андрей?

Так написала Татьяна Пушкарева. Ни разу не поэтесса. Моя подруга, менеджер, мать троих детей. Просто привиделся ей однажды такой сон (а я верю, что мы где-то там – во снах, в любви, в горе – бываем поэтами, художниками, бродскими и рембрандтами, даже если в реальной жизни ни строчки сложить не можем, ни задний план подмалевать). Она перебирала имена, вспоминала, может быть, свои аборты (или их не было, я не спрашивал), свои невоплощенные любови, не проткнувшееся в четвертый раз материнство.

Мне не было ее жаль. Я сам вижу часто путаные сны. Для этого мы и родились с таким сложным мозгом, недоношенные (мы ж долго не можем перестать быть беззащитными, а, например, слоненок уже через несколько минут встает на ноги: да-да, такая наша плата за сильно развитый мозг, спасибо эволюции), за это и видим бесконечные цветные болезненные сны, а потом гадаем: сбудется, нет.

Так вот.

Не сбудется.

Мы проживем нашу жизнь, ничего общего с нашими сновидениями не имеющую. Но там, в глубине (в той страшной, пугающей или сладкой глубине нашего подсознания), мы всегда знаем: кого убили, кому не сказали вовремя «да», кому не сказали своевременно честного «нет», кого запутали и кого погубили.

«Васятка, Дашенька, Андрей, Олег, Оля», – зовем мы их, нерожденных или убитых, во снах.

«Я люблю тебя, люблю!» – тянемся мы к коленям, обтянутым в легкие джинсы. И там – во сне – мы точно знаем, ЧЬИ это колени. Не нашего мужа и не нашей жены. Не нашей любовницы.

«Та-та-та-та, та-та-та», – стучит в голове так никогда и не написанное стихотворение. И мы просыпаемся. От звука будильника. Те, кто послабее нервами, в слезах.

А потом мы идем к психоаналитику. («Выпей лучше! – шепчет нам дневное трусливое «я», но мы знаем: выпить – не лучше.)

И там перед нами раскрываются наши крапленые карты.

– Однажды мне было очень плохо, – рассказывает моя другая подруга (впрочем, вы про нее уже слышали: Марианна, психичка, – я скоро книгу напишу «Моя Марианна и ее мании»), – я совсем не могла выбраться из накрывшей меня волны. У меня не было ощущения чего-то конкретно плохого, просто словно складывались открытые карты, и я осталась на маленьком пятачке зыбкой почвы.

И вот именно тогда ее знакомая, взяв в прямом смысле за руку и заплатив деньги за предстоящий сеанс, заставила мою бедную Марианну пойти к психоаналитику, специализировавшемуся на расстановках по Хеллингеру.

– По кому? – спросил я подозрительно.

– По Хеллингеру, – ответила она вяло, уставясь взглядом в незажженный камин, которого у меня отродясь не было, но такова уж ее романтическая натура. – Это немецкий философ, если не знаете. Психотерапевт и богослов. Он широко известен в мире благодаря краткосрочному терапевтическому методу, именуемому «семейные расстановки».

– А, понятно, – ответил я. Хотя мне ничего не было понятно. И тоже посмотрел в воображаемый камин. Там ярко плясали огоньки несуществующего пламени. («Господи, за что мне это?» – подумал я.)

– Я никогда прежде не допускала в себя никого, кому могла бы доверить свои чувства, – ни гадалок, ни астрологов, ни психоаналитиков, – продолжила Марианна. – А в этот раз почему-то – пошла.

…Я пришла к ней, к этому доктору по Хеллингеру, в странную квартиру с тропическими обоями, села за маленький стол, на какую-то легкомысленную козетку и принялась думать, о чем говорить. Она села