Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

О чем говорить, я не понимала, и тогда она просто попросила рассказать о себе. О своей жизни.

Когда начинаешь рассказывать о жизни – волей-неволей приходится вспоминать очень давние события. И среди прочего я рассказала ей о не рожденных мною детях. Она до этого момента слушала внимательно, но ничего не делала. А вот на детях пошла куда-то и принесла несколько маленьких кукол, таких целлулоидных пупсов. Поставила их передо мной, в ряд, напротив горящей свечи. И сказала: «Вспомни каждого. И дай ему имя».

И я назвала их.

– Как? – спросил я.

– Так, – ответила она. – Евдокия, Вера, Дмитрий, Василий, Полина и Александра.

После чего психотерапевт попросила: «Скажи каждому что-нибудь. Ты ведь с ними никогда не разговаривала. Скажи, как любила их, как скучаешь по ним. И попрощайся с каждым. Вы ведь не расстаетесь навсегда. Пусть они ждут тебя и знают, что когда-нибудь вы встретитесь».

И я все это сделала. Как она велела.

Все сказала. Евдокии, Вере, Дмитрию, Василию, Полине и Александре.

…Два часа подошли к концу. Это был ранний вечер, часов шесть.

Марианна вышла из того дома, где ей принесли этих странных кукол и поставили перед нею в ряд, перед зажженной свечой, и почувствовала, что сильно устала. Словно не ложилась спать много дней. Еле-еле она доехала до дома. Ее шатало в транспорте, ее толкали, она извинялась, хотелось уснуть. Может, поэтому она и так рано легла в этот день. Часов в семь. И проснулась далеко за полдень следующего дня, проспав тем самым часов четырнадцать.

– Ну а дальше что? – спросил я. Заметив краем глаза, что наш воображаемый камин совсем потух.

– А дальше жизнь моя стала потихоньку входить в берега, и это было самым удивительным, – закончила Марианна свой рассказ, а потом спросила – самым простым из своих голосов, но с тихой, вполне объяснимой яростью: – А у нас есть чего выпить еще? Или опять бежать в магазин, который в торце? А?

Чего еще выпить у нас было.

Бой Чуни с тарусским псом

Случилось так, что недавно я жил в Тарусе, да, той самой, которую любила Цветаева и воспела Ахмадулина.

Был я со своей богом поцелованной собачкой, и собачку не то чтобы порвали, но дали ей по кумполу.

Хозяйская огромная, добрая, умная сука подошла к моей Чуне, которая извергала бесконечные собачьи проклятия на своем пронзительном собачьем языке, и просто коротко ударила ее мордой в глаз. У Чуни и так проблема с глазами (я их лечу уже третий год), а теперь они вообще не открываются.

В общем, каждый получил, что хотел. Чуня новую проблему, я повод к новой колонке.

А мой возлюбленный враг

живет в своем двухэтажном доме

с четырехскатной крышей,

с тенистой галереей

вокруг внутренней лестницы,

с каминами старинной кладки,

во втором этаже,

в комнате

окнами в парк,

в парк,

местами похожий на луг,

а местами – на лес.

Это написал поэт Сергей Кулле. Был такой русский поэт. Родился в 1936 году, прожил всю жизнь в Ленинграде, умер в 1984-м году на руках жены от рака. После себя оставил сотни верлибров, собранных в образцовом порядке, в виде неизданной книги.

Вряд ли он думал, что его строчки про возлюбленного врага в 2017 году один пятидесятилетний эссеист отнесет к опыту своей проигравшей бой собачки, но дуракам закон не писан. Это стихотворение точно описывает все произошедшее.

Возлюбленный враг Чуни живет себе в прекрасном доме, со стеклянными стенами, бегает за калитку, приносит на своей шерсти клещей, а Чуня лежит сейчас в своей собачьей полежке в Москве и еле дышит.

Никто не хочет быть обыкновенным.

Обыкновенный человек

с обыкновенными глазами

в обыкновенных очках

в обыкновенной шляпе с полями

в обыденной спецодежде

обыкновенные руки обыкновенно в карманах

имея в уме обыкновенные мысли

ходит под Богом.

Это опять Кулле. Стихотворение называется «Автопортрет». Мне нравится это поэтическое смирение. Двадцатый век дал слишком много нам бурных гениев, которые полагали, что меняют мир (одна поэтесса даже считала, что своей встречей с Исайей Берлиным она спровоцировала в 1946 году холодную войну). Например, Марина Цветаева писала: «Я не знаю женщины, талантливее себя к стихам. «Второй Пушкин» или «первый поэт-женщина» – вот чего я заслуживаю и, может быть, дождусь и при жизни. Меньшего не надо, меньшее плывет мимо, не задевая ничего».

Чуня, по-видимому, воспринимала всю жизнь себя как собачьего Кличко. Меньшее ее не устраивало. Вот и допрыгалась. Мне жалко Чуню, жалко денег, потраченных на лечение, жалко сил. Но я не могу не заметить в скобках. Любая гордыня – ведет нас к гибели. Будем смиренны.

Кстати, именно этому нас и учила еще одна тарусская затворница. Уже упомянутая выше Белла Ахмадулина.

Случилось так, что двадцати семи

лет от роду мне выпала отрада

жить в замкнутости дома и семьи,

расширенной прекрасным кругом сада.

Так написала она. Потом в дивных гармонических строчках рассказала, что предоставила себя добру, раскрылась ему, уподобилась роще и огороду, забыла печаль и гнев, стала здорова, как трава, и чиста душой, как сурепка. Но и на этом Белла Ахатовна не остановилась.

Я улыбалась ночью в потолок,

в пустой пробел, где близко и приметно

белел во мраке очевидный бог,

имевший цель улыбки и привета.

Очевидный бог был милостив к моей любимой поэтессе (да, я люблю Ахмадулину больше Ахматовой, Цветаевой и Марии Петровых, есть в ней какое-то мужское доверие к миру, пробивающееся через все приписанное ей квазижеманство и манерность: в Ахмадулиной вообще сильна прививка обэриутов), и прощал ей многое.

Была так неизбежна благодать

и так близка большая ласка бога,

что прядь со лба – чтоб легче целовать —

я убирала и спала глубоко.

Дивная картина. Но нет. Русское стихотворение не может закончиться так. Там либо человек сгорел (Фет), либо сердце на клочки не разорвалось, а могло бы (Тютчев). Вот и Ахмадулина не удержалась. Раз! – и все дивное стихотворение летит в привычные тартарары.

Как будто бы надолго, на века,

я углублялась в землю и деревья.

Никто не