Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

за дверью моего уединенья.

Приехали. Русская поэзия – вообще какая-то на удивление мучительная. Нет чтоб про радость пробираться вдоль межи и вымокнуть до нитки написать. Нет уж! Если уж пробирается кто-то вдоль межи, да еще в юбке, – жди погибели. Муж хлестал ее узорчатым втрое сложенным ремнем. Или – мне нравится, что вы больны не мной. Или вообще – еще хуже: она лежит во рву некошеном. Добегалась. Во ржи и в пшенице.

А еще русская поэзия – вся какая-то чересчур гордая. Даже не так. Гордыни в ней много. И все бы хорошо, ведь поэт (любой поэт: что русский, что шотландский) не может стать поэтом, не обладая ею, ибо это одна из сильнейших эмоциональных его составляющих, гордыня – одна из вибрисс поэзии. (Вибриссы – это такие длинные жесткие волосы у кошечек и собачек, которые помогают им ориентироваться в пространстве.) Но что-то в русской поэзии этого нехристианского чувства слишком много.

Где в ней Иван-дурак? Отказавшийся от печали и тщеславия и поэтому выигравший? Где этот поэтический дурень, очевидный пример неправильного победителя, вечно всех изумляющего? Были такие недолго (я уже про упомянутых в скобках обэриутов), но их быстро схлопнули. И еще один пытался. Но тоже не смог. Я про Есенина.

…Недавно я жил семь дней в питерском «Англетере». В том самом, где кончил жизнь самоубийством певец Черного человека и хулиган, любивший женщину сорока с лишним лет. Он тоже разыгрывал вначале карту дурачка. Говорил «окая», голосом, «каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло». Носил опереточные сапоги. Потом имидж поменял. Хулиганил, пил.

Потом повесился.

Последнее его стихотворение слишком известно, чтоб его тут приводить. Оно заканчивается словами о том, что в этой жизни умирать не ново, но и жить не новей. Трагические девочки его перепечатывают в интернет-альбомы вместе со стихами нынешних звезд поэтического рэп-батла Оксимирона и Гнойного.

Куда сложнее с историей самого стихотворения.

Это прощальная записка? Или народная молва приписала этому короткому стишку лишнее символическое значение? Поместив при этом его рядом с мертвым телом поэта?

Где-то я читал, что стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» было создано за несколько месяцев до есенинской гибели. И ничего суицидального в нем нет, поскольку строки были посвящены Алексею Ганину, другу Есенина, который был приговорен к смертной казни.

А в другой статье я прочитал, что текст этого стихотворения вообще не был найден в номере гостиницы «Англетер», как некоторые думают, рядом с мертвым телом Есенина. Не попал он и на страницы следственного дела о его смерти. Нет его в нем.

Там много версий. В том числе, что это было убийство. В перестроечные времена об этом писали постоянно.

Но нас интересует не это. Нас интересует то, что в этом стихотворении действительно есть смирение. Похожее на усталость, но от этого смирение не перестает быть смирением.

Как переиначил его, этот текст, Владимир Маяковский, мы тоже помним. Как и про то, чем закончилось его, маяковское, гордое «сделать жизнь значительно трудней».

…Чуня лежит в собачей полежке и хрипло дышит. Ей снится сон, что она догнала ту мерзкую тарусскую собаку и надавала ей тумаков. Что она, Чуня, получив по заслугам, завизжала и рванула, карабкаясь, мне на колени, Чуня предпочитает не вспоминать. Даже во сне. Рухнул миф о бессмертном тысячелетнем рейхе моей собачки. Репутация ниже некуда. Здравствуй, плинтус! Чуня оказалась просто глупой сучкой, которой любой миролюбивый пес может дать по рогам.

Вот она, гордыня, вот оно, смирение. Плачь, бедная девочка. Спи спокойно в своей полежке до радостного утра, последняя трагическая поэтесса.

Кто-нибудь когда-нибудь придет и оправдает нас. Каждый шаг – в поздней оценке. Но мы-то знаем: мы не герои, не трагические гарпии. Мы жалкие маленькие существа, которые хотят уснуть на зеленой ладони нашего Бога и никогда не увидеть истинную нашу суть.

Не услышать правду про нас. «Ты постарела», «ты глуп», «ты кончился как демиург». «Кладбищенской земляники ягода слаще есть!»

Мы живем в мире, местами похожем на луг, а местами – на лес. И там, и там нет нам покоя.

Что люди просят у Бога

Я всегда хотел узнать, что люди у Бога просят. Не когда пишут об этом в открытом доступе (там, понятно, жеманство идет, интересничанье). Не когда интервью дают у Познера (во-первых, нас туда с вами не пустят, во-вторых, там еще надо досидеть до финального вопроса, Познер ведь именно тогда спрашивает: «Когда вы предстанете пред Всевышним, что вы ему скажете?»). Не когда они берут автоматическую винтовку AR-15 и идут убивать беззащитных людей в гей-клуб.

А вот когда один на один оставшись. Ты и Бог. Пусть через молитву. Ты и листок бумаги с просьбой. О чем люди со своим Богом говорят?

Мой атеистический бог услышал мое вопрошанье и, когда я был в гостях у друзей в Израиле, ответил на мой вопрос.

…Первые годы своего проживания на исторической родине Илья С. (теперь уже взрослый солидный мужик, с женой и ребенком, которого он весь свой рассказ держал спящим на плече) успел поработать на многих работах. Работы, конечно, были не слишком престижными, но тут уж, как говорится, не до жиру.

Самой странной, впрочем, оказалась работа дворником у Стены Плача. Ну, вы знаете эту Стену. Ее все знают. Туда приходят евреи и суют в расщелины между камнями записки. Со своими просьбами к ветхозаветному богу. А Илье С. как раз и было предписано (по должности) эти записки из расщелин выметать, потом складывать их в специальные красные мешки и тащить эти мешки в отделение полиции напротив (почему-то меня эта деталь особенно поразила), где для них была выделена отдельная, самая далекая по коридору комната.

– За неделю эта комната, – рассказывал Илья С., тетешкая своего первенца на плече, – до упора забивалась бесконечными красными мешками. Просьбы лежали, плотно спеленутые красной оберткой, штабелями, достигая потолка. Каждое воскресенье приезжал араб Махмуд на грузовике, загружал машину мешками и отправлялся в неизвестном направлении. Я старался не думать о дальнейшей судьбе эпистолярных желаний и просьб посетителей святыни. Но однажды мне сообщили, что я уволен за пьянство и могу рассчитаться, сдать инвентарь, ну и забрать личные вещи.

– Агу-агу? – сказал он проснувшемуся было ребенку, стянув его со своего могучего плеча.

– Агу-агу! – ответил ребенок и снова заснул.

…Итак, как только он вернул метлу, щетку и крюк на швабренной палке (для доставания высоко запихнутых записок),