Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

ему древний возраст (аж целых 7 миллионов лет), а ты не древний (тебе нет еще и пятидесяти), но ты потерялся в ночи, в семнадцатом году двадцать первого века. И все, что тебе хочется, – это есть. Но кто же будет есть ночью? Ты же не врач на дежурстве.

Кстати, о врачах.

У Чехова есть замечательный поздний рассказ «Скучная история». Он о профессоре медицины, старом уже человеке, который, вот как я сейчас, мучается бессонницей. С этого рассказ и начинается: профессор не спит, думает о том, что жизнь прошла, что близкие в семье давно не близкие, а просто соседи по дому, и есть лишь одно существо, которое он любит. Это Катя, дочь покойного товарища-окулиста, выросшая в семье Николая Степановича (его зовут Николай Степанович, да-да, прям как Гумилева).

Катя – неудавшаяся актриса. Она еще молода и красива, но уже утратила интерес к театру, пережила несчастную любовь, покушалась на самоубийство и похоронила своего ребенка. И все это опять-таки, как ни странно (о, эти оценщики со стороны! – в данном случае я), совершенно неважно.

Важно, что в самом конце рассказа на мучительный вопрос Кати к Николаю Степановичу: «Ради истинного Бога скажите скорее, сию минуту: что мне делать?…Ведь вы мой отец, мой единственный друг!.. Вы были учителем! Говорите же, что мне делать?» – тот отвечает растерянное: «По совести, Катя, не знаю… Давай, Катя, завтракать».

Мне очень нравится это «давай завтракать».

Оно как будто готовит то известное, уже набившее оскомину (как от слишком кислых яблок), розановское:

«Что делать?» – спросил нетерпеливый петербургский юноша. – Как что делать: если это лето – чистить ягоды и варить варенье; если зима – пить с этим вареньем чай».

Вот и все. Ответ найден. Ты просто пращур, общий предок человека и долгопята, живший 55 млн лет назад. Не ищи никакого смысла в своей жизни. Единственный (надо сказать, мало утешающий) смысл твоей жизни в том, что однажды ты глотнешь ядовитый пар из древнего озера, упадешь на дно и тебя замуруют там на долгие миллионы лет какие-то неведомые твоему обезьяньему уму химические процессы.

Ни любовь, ни долг, ни крики в ночи, ни дружба с таким же вертким собратом, как ты, ни его вопрос спросонья «Чего не спишь?» – ничто не спасет, не утешит, не укроет плащом от неинтересной бессонницы.

Впрочем, вру.

Кое-что интересное тут все-таки есть. Между «Скучной историей» (1889) и этой розановской фразой в «Опавших листьях» (1918) – 29 лет.

В этот промежуток поместились Серебряный век, Первая мировая, революция, разруха.

А жить все так же скучно.

И спать хочется.

Безлимитный черный

Всюду лимиты. Лимит на свободу. Лимит выдачи наличных денежных средств по счету карты. Лимит любви.

Зато на подслушивание лимита нет.

Вот я и подслушиваю.

Однажды зашел в музей (ну, приятель меня попросил с ним по залам пробежать). «Вы так в живописи, Дмитрий Борисович, понимаете, как никто!» Льстит. А я в живописи – как давнишний советский министр культуры Фурцева. То есть не разбираюсь. Вообще. Да что там в живописи! Я ни в чем не разбираюсь. Поэтому бежим мы по залам, я так ручкой влево махну: «Вот это Ван Гог!» Приятель мой подойдет к картине, благоговея: «Это Гоген». Я: «Хорошо! Тогда смотрите, как сияют рыбки в аквариуме у Сезанна!» Он мне: «Это Матисс!»

В какой-то момент я выдохся уже и вот пробегаю мимо группки с экскурсоводшей. А она такая мышь белая, в очечках, сама уже высохла вся. От знаний.

И вдруг, слышу я, говорит:

– Вот вы видите сейчас перед собой легендарную картину Клода Моне «Бульвар капуцинов в Париже». И вам кажется, что там есть белый цвет. И черный. Но на самом деле их там нет.

«Опять надувательство! – думаю. – Лимит белого и черного цветов в мире!»

А мышь белая продолжает.

– Клод Моне, как известно, имел проблемы со зрением. Его способность видеть ухудшалась на протяжении всей его жизни.

«Ого, – щелкнул у меня внутренний бухгалтер, – человек слеп, как крот, мазюкает что ни попадя, а мы тут стоим, восхищаемся. Лимит правды!»

И любой другой человек на моем месте что бы сделал? Правильно! Плюнул бы и ушел. Но я не таков! Сделал вид, что сильно заинтересовался годом написания соседней картины, наклонился поближе и тут – с помощью своей способности к подслушиванию – узнал много нового. Потому что, в отличие от Моне, проблем ни со зрением, ни со слухом у меня нет.

Так, например, выяснилось, что он в свое время с большим интересом изучал книгу физика Германа Гельмгольца, из которой и вынес, что если смешать на холсте или на палитре определенные цвета, то из-за особенности нашего зрения (там колбочки какие-то, длина волны, в общем, псевдонаучная чушь!) мы как раз и увидим эти на самом деле на картине отсутствующие белый и черный.

И то есть моя чернота (а у меня ее последнее время хоть ведрами вычерпывай), получается, состоит из яркого, сочного и разноцветного. А ваша якобы белизна – из друг на друга накладывающихся областей красного, зеленого и синего. Почти светофор!

И тогда мне открылась истина.

Мы все живем в глупой придумке о себе. У всех она есть. А надо сбросить эту придумку.

Ходасевич написал однажды (уж насколько был злой человек!):

Было на улице полутемно.

Стукнуло где-то под крышей окно.

Свет промелькнул, занавеска взвилась,

Быстрая тень со стены сорвалась —

Счастлив, кто падает вниз головой:

Мир для него хоть на миг – а иной.

Это не про самоубийство. Это про прыжок.

Нам кажется, что мы добрые, справедливые, честные, любящие. А вот прыгнешь однажды в самого себя – и ни доброты, ни справедливости, ни правды. Одно зло.

Или наоборот. Думаешь, что тебя просто разрывает от ненависти, а прыгнул в себя – и бац. Только спокойствие, решимость не возвращаться к былым возлюбленным и благодарность. К ним же.

…От такой глубокой мысли у меня в тот день разболелась голова. И я, расставшись с этим приятелем, встретился с другим.

Сижу, прихлебываю кофе, а мой второй приятель щебечет.

– Знаете ли, Борис Дмитриевич (ну а что? я так ему представился, разве нельзя? перевертыш, прыжок из себя вниз головой: видите, даже имя-отчество и то перекувыркнулось), что я в любовных делах – хе-хе – руководствуюсь правилом трех чашек кофе?

– Это что еще за правило? – говорю и чашечку-то подальше от себя отставляю. Его любовные