Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

теме поэзии Рыжего. Помните, я сказал о потерянном рае? Да какой там рай! В захолустье. Герой Рыжего бредет по захолустью. И в этом нет ничего унизительного. Мы же все там бредем.

По поводу последнего. Кстати, очень печально, что многих и многих поэзия Бориса привлекает именно романтикой, так сказать, дворовости, маргинальности и криминальности. Понятно, что на самом деле на этом в стихах Бориса все не заканчивается и даже не этим начинается. Однако странным образом получается так, что и те, кто понимает истинного и трагичного, совершенно удивительного Бориса, все равно в своих изысканиях попадают как-то мимо. Получается так: читаешь работу, посвященную Борису, какого-нибудь умного и очень даже толкового дяденьки (или тетеньки, чего уж там), и он/она берется развивать какую-то мыслю, все убедительно, все аргументированно, и написано хорошо, вроде не подкопаться, не поспорить, ни в чем не уличить, но во всем этом совершенно нет Бориса-поэта, нет – и все. Выходит одновременно очень избыточно и совершенно недостаточно (и это-то при всей умности и справедливости).

Когда-то, кажется, Игорь Шайтанов назвал Рыжего последним советским поэтом (кстати, он не первый, кто так его назвал), а мне подумалось, что Борис вне хронотопа (пусть даже стилистического), потому что его «поэтика» (условное, книжное слово, так не идущее самому Рыжему) одновременно делает его и поэтом 19 века, и 20-го, и 21-го.

Просто «жизнь за смерть, а смерть – за жизнь». И никакого хронотопа.

* * *

Видишь дом, назови его дом.

Видишь дерево, дерево тоже

назови, а потом, а потом

назови человека прохожим.

Мост мостом постарайся назвать.

Помни, свет называется светом.

Я прошу тебя не забывать

говорить с каждым встречным предметом.

Меня, кажется, попросту нет —

спит, читает, идет на работу

Чей-то полурасслышанный бред,

некрасивое чучело чье-то.

И живу-не-живу я, пока

дорогими устами своими —

сквозь туман, сон, века, облака —

кто-нибудь не шепнет мое имя.

Говори, не давай нам забыть

наше тяжкое дело земное.

Помоги встрепенуться, ожить,

милый друг, повстречаться с собою.

1995

Почему же получается так избыточно и так недостаточно?

Поэзия Рыжего – это стоять простуженным на сквозняке, не сопротивляться ни сквозняку, ни простуде и при этом любить жизнь и смерть с одинаковой степенью отчужденности.

По-моему, эта одинаковая степень отчужденности и от жизни, и от смерти и делает его поэзию парадоксальной. Его напряженность возникает в нем самом и направлена внутрь его, не подпускает в его промежуточность никого. Он совершенно один. И в этой одиночности («одиночности» – это точное слово, скорее, чем одиночестве, хотя есть и оно) сплошная любовь.

Что касается любви: с этим в его жизни было все в порядке, семья, в которой он родился, была благополучна, с женой Ирой у них была взаимная любовь, был сын. Только любовь в его поэзии совершенно не оттуда, не от человека. Взаимная любовь людей какая-то парниковая. А то – уродливая, полноценная в своем уродстве. Между прочим, мнения относительно его короткой жизни тоже расходятся: кто-то считает, что он состоялся как поэт и закономерно закончился, кто-то, что он лучшее еще не написал, а если и написал, то мог бы еще больше. Как по мне, это разговор такой же непродуктивный, как и разговор о том, какой он, последний советский, постсоветский и пр. Он одинаково НЕ принадлежал ни жизни, ни смерти. Поэтому его самоубийство равновелико его сослагательной продолжительной жизни и естественной смерти.

Все это приводит меня к мысли о том, что, несмотря на его талант, признанность, известность, уникальность, необходимость, его вполне могло бы и не быть. Но почему-то он был. И на этом все. Чудо нужно благодарно созерцать, а не лапать взволнованными руками. Да и рассказать о нем не получится. Все, сказанное, будет вторично. На то и чудо.

Прости меня, мой ангел, просто так —

за то, что жил в твоей квартире.

За то, что пил. За то, что я – чужак —

так горячо, легко судил о мире.

Тот умница, – твердил, – а тот дурак.

Я в двадцать лет был мальчиком больным

и строгим стариком одновременно.

Я говорил: «Давай поговорим

о том, как жизнь страшна и как мгновенна.

И что нам ад – мы на земле сгорим».

И, всяким утром пробудившись, вновь

я жить учился – тяжко, виновато.

Во сне была и нежность и любовь.

А ты, а ты была так яви рада.

А я, я видел грязь одну да кровь.

Меня прости. Прощением твоим

я буду дорожить за тем пределом,

где все былое – только отблеск, дым.

…за то, что не любил, как ты хотела,

но был с тобой и был тобой любим!

Ребенок приходит в большой мир. Чего ему от него хочется? От большого-то мира? Понимания. Любви. Вот тебе понимание, вот тебе любовь! – говорит мир. А оказывается, и этого мало.

У меня есть любимая песня. Ее исполняет группа Garbage. The World Is Not Enough называется песня.

Я знаю, как делать больно,

Я знаю, как исцелять,

Я знаю, что показывать,

А что – скрывать.

Я знаю, когда говорить,

И я знаю, когда касаться.

Никто еще не умер, желая слишком многого.

Мира недостаточно,

Но это отличное место для старта, любовь моя.

И если ты достаточно силен,

Вместе мы разорвем мир на части, любовь моя,

– поется там.

Главная героиня – робот. Ее создали для убийства. Все в ней как у людей. На поверхности кожи. А внутри – бомба.

Пока ее испытывают в подземных лабораториях, она успевает убить испытывающего. Поцелуем. Кислота, что ли, там? В ее слюне.

И потом она едет, по дождливым, ночным, но ярко освещенным улицам, в бурлящий, оживленный толпой театр. Убивает певицу (а она точный двойник ее, так и задумано). И вместо нее выходит на сцену.

А часики-то тикают.

И вот она лежит на макете земного шара, в красном платье, поет свою страшную попсовую песню, изгибается:

Люди вроде нас

Знают, как выживать.

Нет смысла в