Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Кажется: согласись, бездарный школяр! Не выпендривайся. Смири гордую выю. И вот он, твой зачет. Четверка в зачетке. Стипендия.

Не смирил.

Поднимаю я на нее глаза и так четко, нежно, по-военному:

– Меня, Светлана Иродиадовна, не устраивает только одно. Что вы со мной на «ты».

В общем, пришлось идти на пересдачу.

Или вот был другой случай. Произошел опять же у нас в губернии. Было мне уже сорок лет. А обещанного ума так и не прибавилось. И случилось со мной несчастье. Разорвало мне сосуды в голове.

Очень больно это было. Страшно. Я даже память потерял.

Но странным образом – не достоинство. (Разумеется, неправильным образом понятое. Спасибо, что исправили!)

Когда я лежал на каталке, в больнице, куда меня доставили, лежал и стонал от боли, моя подруга (ныне бывшая) и моя сестра (как вы понимаете, нынешняя) стояли рядом с моей каталкой и ждали в трепете врача.

Врач пришел.

Такой стремительный, пожилой, красивый. (Видимо. Потому что я его не запомнил. Я из всего этого вообще ничего не запомнил. Мне просто сверлили все 24 часа голову изнутри, с адской болью, мне было не до врачей.)

Пришел и говорит.

– Ты чего тут стонешь? Что это за театр? Что тебя не устраивает?

– Меня не устраивает только одно. Что вы со мной на «ты», – сказал я, на секунду оторвав пытаемую голову от наволочки.

Хирург, мягко говоря, обалдел.

Он, конечно, много чего в своей жизни повидал, и таких, как я, у него было пачками, но с того самого момента он меня, заходя в палату, называл исключительно на «вы». Хотя, как известно, нянечки и врачи все нам родные братья и сестры.

В общем, к чему я все это? А к тому, что нельзя себе положить сознательно границы (это как с любовью) собственного достоинства. «Вот на это я пойти могу, а на это нет». «Вот тут уступлю, а тут буду стоять до конца». Увы. Ты просто сталкиваешься с испытанием и тогда сразу понимаешь: все, это предел. Дальше я отступить не могу. Дальше – только паучья тьма. Шорохи лап. Быстрые всполохи падения вниз.

И самое главное, что твоя реакция тут непредсказуема.

Ты просто понимаешь, что там граница. И говоришь «нет». Возможно, что перед смертью. Потому что самое главное в этой жизни (а это я тоже понял давно) – не играть по правилам.

В этом «не играть по правилам» самое важное не главное слово («играть»), а зависимое (спасибо Светлане Иродиадовне!). Потому что вообще играть-то можно. Не в смысле изображать. А играть в свои игры. Предлагать свою версию.

Но только в свои.

…У меня есть подруга. Марианна. Она вообще девушка не в себе, а к пятидесяти стала совсем странная. Все ждет большой любви. Ага, как Ассоль. Ей уже на пенсию пора, а она все по воску гадает.

Но даже у нее в биографии было что-то разумное. И героическое, я бы сказал.

Я раньше об этом не знал. Но однажды пришла она ко мне, вся в цветах, серьгах и шарфе. (Шарф самолично вязанный, если кому интересно.) Выпили мы с ней. И зашел разговор о достоинстве.

И тут (бывает же с людьми такое: когда совсем от них этого не ждешь – потому что вообще ничего не ждешь – скажут что-то достойное запоминания) говорит мне Марианна дословно следующее. Я даже на диктофон записал. На память, потерянную до той легендарной каталки, не понадеялся.

– Мы тогда жили с подругой на Первом Казачьем на Полянке, – рассказывала мне Марианна, выпив второй бокал дешевого шампанского и закусив баранками. – На первом курсе учились. Полянка была старая, вся в особняках. Правда, особняки были не такие, как сейчас. А старые, жалкие, обшарпанные. Как правило, двухэтажные. И вот мы жили на первом этаже в мастерской одного художника. Не помню уж, хороший он был или плохой. Но к нам часто приходил народ, и все оставались.

А что молодежи надо? Правильно! Гудеж. А какой гудеж без водки и сигарет (тогда еще не повсеместно запрещенных)?

И сигарет в два часа ночи нигде в то время не было. Да и водку надо было покупать у таксистов.

– И вот пришел мой черед, – рассказывает Марианна. – Бежать за сигаретами. И было тогда, как я уже говорила, два часа ночи.

На улице ни души.

И только в отдалении я увидела компанию. Не приглядывалась, просто пошла к ним. Еще издали спросив: «Нет ли сигарет?» И тут они пошли мне навстречу. И только под фонарями я увидела, что это совершенные урки – бритые, страшные, веселые, с татуировками на запястьях. У одного из них почему-то хлестала кровь из порезанной ладони.

Они уже подошли, и как-то незаметно ретироваться не получалось. Они обступили меня, кто-то схватил за плечо. И такая уже чувствовалась во всем этом грядущая потеха, такое унижение. И тут, как теперь я понимаю, я как-то отключилась, это произошло непроизвольно. Я словно смотрела фильм со стороны.

Не обращая внимания на руку на плече, на их гадкие ухмылки, я сказала этому, порезанному: «А что у вас такое с рукой? Покажите мне быстро!» И он вдруг, сам, наверное, удивившись, протянул мне порезанную ладонь. Рана действительно была глубокая. Я абсолютно искренне вскрикнула. Говорю ему: «Вас срочно нужно перевязать. А вообще-то, нужно зашить было бы. Я рядом здесь живу. Пойдемте, перевяжу». Он как-то с интересом посмотрел сверху вниз, сказал парням: «Не троньте девочку», – и мы все пошли к нам, в мастерскую. Наш институтский, приличный народ слегка офигел. Когда увидел этих пятерых жутких мужиков. Но там действительно были йод, зеленка, спирт, и мы разорвали какие-то старые простыни, я его перевязала. Они сидели до утра, пили с нами водку. Которую уже сами и принесли.

И потом до самого конца нашей этой жизни на Полянке «перевязанный» и его компания к нам заглядывали – просмотреть, все ли в порядке с нами. Иногда просили себя нарисовать – им нравилось позировать. Ну, и рисунки были похожие.

Никто и никогда больше к нам не приставал. Ни в Казачьем, ни на Добрынинской: будто нас охраняли. Не могу сказать, что это льстило. Или было приятно. Нет. Я всегда по-прежнему чувствовала опасность. Исходящую от этих людей.

…На этом Марианна замолчала. А потом добавила:
– Хотите, я расскажу вам историю про своего недавнего неудачного любовника? Он тапер.

– Нет! – в ужасе ответил я.

Ночные голоса

Сон – он как