Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

У Бодрова тоже были свои рифмы гибели. (Или это просто обычное наше человеческое сознание приписывает ткани бытия эти якобы значимые стежки и путаницу нитей? А на самом деле на этом платке ничего нет?)

В начале августа 2002-го, за месяц до отъезда на Кавказ на съемки фильма, у Сергея Бодрова родился сын.

Вечером 20 сентября 2002 года в Кармадонском ущелье произошла трагедия. Сошел ледник протяженностью пять километров, шириной 200 метров и толщиной от 10 до 100 метров. В результате стихийного бедствия пропали без вести 117 человек. Среди них и съемочная группа под руководством Сергея Бодрова, находящаяся в это время в ущелье.

Жена Сергея Светлана рассказывает, что вечером 19 сентября у нее был необычно длинный разговор с Сергеем. «У него был очень грустный голос, – вспоминает Светлана. – Мне показалось, что-то с ним случилось… Он был не такой, как всегда. Но Сережа успокоил меня и стал расспрашивать о детях. Обычно мы говорим с ним всего по нескольку минут, а тут наш последний разговор затянулся… Я чувствовала, что он никак не может попрощаться со мной. А на прощание он сказал: «Береги детей».

В общем, мой товарищ сравнил Рыжего и Бодрова. А у меня в уме всплывает как раз не это. Я почему-то вспоминаю другу рифму. К самому Рыжему, на поверку, отношения не имеющую.

…Помните, у Высоцкого (вы не можете не помнить) была такая великая песня – «Кони привередливые»? В ней он поет о смертельной и, по-видимому, последней гонке, скачке на край бытия, еще мгновение – и все будет кончено. Потом эту песню перепел Сукачев. И вариант Сукачева мне ближе.

Если у Высоцкого – это трагедия мужа и воина, то герой Сукачева, как подвыпивший мужичок (но от этого не менее живой и раненный близкой смертью), сорвал с головы кепку, бросил ее оземь (какую «оземь»? на пыльный сухой асфальт, средь окурков и чахлой весенней травы), куражится от страха и отчаяния, вскрикивает, топчет ее в пляске, один из ста пятидесяти миллионов, а не один-единственный (а умирать ведь все равно ему одному), не герой, не орел, просто мужик. Мальчик. Ребенок. Чей-то сын. (В варианте Высоцкого нет этой родственной горизонтали, у смерти нет родных.)

Так вот и с Рыжим. У Рыжего прекрасные стихи. Но для попадания в легенду этого недостаточно (как и недостаточно одной только ранней, преждевременной смерти). Нужна еще нитка, на которую ты подвесишь других. Некий крючок. Быстрая пружина. И у Рыжего она есть. Точнее, она есть у читающей публики. Это тоска по крепкой мужской поэзии, за которой скрывается подросток.

Давай по городу пройдем

ночному, пьяные немножко.

Как хорошо гулять вдвоем.

Проспект засыпан белой крошкой.

…Чтоб не замерзнуть до зари,

ты ручкой носик разотри.

Стой, ничего не говори.

Я пессимист в седьмом колене:

сейчас погасят фонари —

и врассыпную наши тени,

как чертенята, стук-постук,

нет-нет, как маленькие дети.

Смотри, как много их вокруг,

да мы с тобой одни на свете.

1997

Это текст мальчика. Тут все как на ладони. С кем он там идет, с какой девочкой? Неважно. Главное, что ни одна девочка уже не заменит ему мать, да и не надо. Там нет ни эротики, ни любовного трепета, там детский сад. Бывший когда-то райским, потом покинутым (изгнали), временно желанным, потом страшным. Там – одиночество. Не та пушкинская (шалун уж отморозил пальчик, а мать грозит ему в окно) легкость, а наш страх и тяжесть, девяностые годы, индустриальный город, кто там за поворотом? – шпана? Но даже шпаны нет. Мы с тобой одни на свете.

– Говорить о Борисе очень сложно, – сказала мне одна знакомая поэтесса, Елизавета Редкина, – не только потому, что сказано о нем уже слишком много, но и потому, что он поэт исключительной парадоксальности.

– Ну а все-таки? – настоял я и приготовился записывать.

Но получилось опять же о мальчике.

Ну вот, я засыпаю наконец,

уткнувшись в бок отцу, еще отец

читает: «Выхожу… я на дорогу…»

Совсем один? Мне пять неполных лет.

Я просыпаюсь, папы рядом нет,

и тихо так и тлеет понемногу

в окне звезда, деревья за окном,

как стражники, мой охраняют дом.

И некого бояться мне, но все же

совсем один. Как бедный тот поэт.

Как мой отец. Мне пять неполных лет.

И все мы друг на друга так похожи.

Интересно посмотреть, что пишут про него почти классики. От Быкова до Прилепина.

Кто-то открещивается от необходимости говорить о его смерти. (А что такое поэт без его смерти, куда убрать крюк Цветаевой или лагерь Мандельштама?)

«…Мне не хотелось писать о смерти Бориса Рыжего, – пишет тем не менее о его смерти Дмитрий Быков. – Во-первых, «к решеткам памяти уже понанесли»: молодые люди очень любят хоронить своих сверстников, потому что это дает им повод для в з р о с л о й мужественной скорби. Теснее сплотиться своим несчастным потерянным поколением (у нас всякое поколение считает себя потерянным, начиная с беспрецедентно удачливых детей ХХ съезда), молча, не чокаясь, поднять горькую чарку… вспомнить товарища, причем все воспоминания строятся по образцу «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил»: но увы, мало кто не мог сказать о себе того же самого… С Рыжим та же история; надо сказать, и он, хороня ровесников, погибших по разным причинам и чаще всего от дурости, не избегал соблазна несколько пококетничать по этому поводу. Дело молодое».

Захар Прилепин (а я его люблю, хоть во многом и не согласен, и я сейчас не о его статье про Рыжего) сразу берет быка за рога. Причем бык и рога – политические.

«Это же было время непрестанных «разоблачений», несусветной русофобии, неутомимой борьбы с советской властью и с разнообразным наследием тирании, деспотизма, рабства и чего там еще, напомните. И у Рыжего об этом – ничего нет. Ни-че-го. Какое безупречное чутье вело этого парня: словно он сразу откуда-то знал – так нельзя, это стыдно, это – никогда не станет поэзией. Это, наконец, отдает и пошлостью, и предательством одновременно».

Я читаю это и думаю: «захолустье». (Это я не про Быкова и Прилепина, они вполне столичны тут.) Захолустье. Какое точное слово в применении к