Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

Но кроме кораблей, к количеству которых он начал уже привыкать, его начинал пугать масштаб человека, которого он никогда ещё даже не видел. После того, как фусты стали прибывать из Венеции на Родос, команды на них были одеты уже не кто во что горазд, как они отплывали с острова, а в единую одежду, характерную только для Арагонской Ост-Индской Компании, становясь братьями-близнецами тех, кто уже долго служил на вивальди. Те всегда были одеты в унитарную одежду, выдававшуюся за счёт средств компании и бывшей отдельным поводом для гордости тех, кто был в неё одет и поводом для зависти для других, который щупал её, удивлялся добротности материалов, крою, качеству пуговиц и главное, то. что она выдавалась абсолютно бесплатно, и имела два типа по сезонам: зимняя и лётная. Так что смотреть на матросов, солдат, а особенно офицеров и капитанов АОИК, которые кроме всего прочего щеголяли ещё и шерстяными шапками с загнутыми вверх краями и короткими плащами, с серебряными и золотыми наплечными знаками различия соответственно, никто не мог без внутреннего ощущения — «почему они, а не я?». Так что нужно ли говорить, что недостатка в командах для кораблей маркиза де Мендосы не то, что не было, к нему очереди стояли из желающих, и именно это беспокоило Великого магистра больше всего. К чему бы ни прикасался маркиз де Мендоса, всё становилось тут же масштабно и системно. Кроме одежды все подчинялись жёстким уставам, наказания за провинности были крайне жестокими, но за счёт этого на кораблях поддерживалась такая железная дисциплина, которая не снилась даже ему. И главное! Никто из тех, кто лично знал или воевал с маркизом, не удивлялся происходящему! Даже прибывшие на одной из фуст из Венеции, Валеран де Ваврен и Жоффруа де Туази, вместо вопросов, почему граф Латаса заменяет маркиза де Мендосу, приняли это как данность и ещё и подкалывали периодически его, предложениями устроить тренировочный бой, как тогда в Триполи.

Новый маркиз Мендоса, отлично зная способности Валерана де Ваврена, всегда отказывался от подобной чести, что служило ещё большим для них интересом, и весельем, добиться этого боя. В общем взрослые рыцари, веселились, словно дети, и всем было всё равно, где же сам глава всей этой военной кампании. А то, что она состоится уже в следующем году, сам Великий магистр уже не сомневался, на него вышли послы от Светлейшей, весьма явно намекнувшие, что хоть и маркиз действует под своими флагами, а не Венеции или рыцарей с острова Родос, тем не менее ему нужно оказывать негласное, но всевозможное содействие, как будто у него был другой выбор. Иметь в гавани острова больше кораблей маркиза, чем собственных, его весьма нервировало. Единственное, что его пока радовало, такое количество кораблей явно нервировало не его одного, османы, через своих шпионов, которых всегда на острове была тьма тьмущая, уже наверняка знали, какой сюрприз свалится им на голову в следующем году, как только откроется весенняя навигация, ведь даже сейчас, зимой, робкие попытки турецких купцов плыть от острова до острова, контролировались фустами, рыскающими по морю, и тренируя экипажи управлять новыми, быстрыми кораблями маркиза в суровых условиях непогоды.

* * *

28 декабря 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Канону я выучился быстро, это не было чем-то сложным, особенно для человека, который рисовал так точно, что даже мастер Каллист разводил руками. После того случая, когда я сжёг свою работу, он всегда сидел рядом, слушал, как брат Геннадий описывает ему, что я делаю, и поправлял меня: где должен лежать санкирь, на сколько перстов отступить, какой высоты пишется лоб, отчего нельзя класть тень туда, куда её кладёт всякий, кто видел живое лицо. Так что, задавая ему вопросы, я, к своему великому ужасу, понял, что канон оказался никакой не сакральной тайной, а просто сводом правил, длинных, строгих, но конечных, которые человеку с идеальной памятью было легко запомнить и придерживаться дальше в работе. Так что я запомнил правила с одного раза и больше не забывал их, поэтому руки теперь делали всё остальную работу, точно и без устали.

Концу декабря я написал лик святого Афанасия, в котором ни один старец Лавры не нашёл бы ошибки, в этом я был твёрдо уверен, поскольку и брат Геннадий, и мастер Каллист, когда смотрели на мою первую настоящую, законченную икону, лишь изумлённо качали головами. Вот только сам я смотрел на неё не понимая, зачем её я вообще писал, поскольку это было не то, что мне было нужно.

Но поскольку моего мнения никто не спрашивал, то вторую доску мы с отцом Каллистом понесли на суд мастеров изографов уже вместе. Восемь старцев передавали её из рук в руки, подносили к свету, водили пальцами по краске, и с каждым разом, что доска переходила дальше, мне становилось всё тошнее, когда я слушал их слова.

— Чисто, — сказал один, — очень чисто.

— Пропорции верные, охрение ровное, — довольно кивал другой, — отличная работа, отрок!

— Я бы не отличил её от старого письма, — удивлялся третий, — у нас и правда появился новый мастер.

Каждое их слово ложилось на меня, словно камень, я морщился, отворачивался, а под конец у меня так свело челюсть, будто меня заставили жевать что-то кислое и отец Феодул заметил это первым.

— Может быть ты не понял, но тебя сейчас хвалят, отрок, — сказал он, повернувшись ко мне, а в голосе его было больше любопытства, чем укора, — лучшие мастера горы говорят, что ты пишешь, как они, а у тебя при этом лицо человека, которому наступили на ногу. Чем ты опять недоволен?

Мне конечно следовало смолчать, живя в разных монастырях я давно понял, что выпячивать себя нельзя, а спорить со старцами и вовсе глупо, но поскольку меня уже неделю мутило от собственной работы, то я не сдержался.

— Тем, отче, что не понимаю, чем вам может нравиться эта доска, — сказал я, стараясь не сильно эмоционировать, — в ней же нет ни капли души. Она настолько мёртвая, что я не понимаю, за что вы меня хвалите.

В зале на мгновение стало очень тихо, а потом это тихо закончилось. Старцы вскочили со своих мест и заговорили все разом: кто-то поминал гордыню, кто-то чёрную неблагодарность, кто-то стал тыкать в меня пальцем,