Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

— А куда пропал твой ученик? Третий день его не видно ни в мастерской, ни в трапезной.

Отец Каллист улыбнулся в седую бороду.

— В Протате он, — ответил он, — обложился бумагой, углём и копирует стены, лист за листом. Выходит оттуда только чтобы поесть, поспать, да и то, братья говорят, что не каждый раз.

Отец Феодул помолчал, представляя себе эту картину, и тоже улыбнулся.

— Что же, — сказал он наконец, — мне ведь уже и впрямь любопытно, что из всего этого выйдет.

Старый мастер-изограф подтверждающее кивнул, поскольку это его тоже весьма сильно интересовало, но догадаться о том, что может родить сумрачный ум его ученика, было не дано никому, а следовательно, им оставалось только ждать.

Глава 20

13 января 1465 A. D., Святая гора Афон, Протат, Карея, Османская империя

В Протате и в выделенной мне келье в Карее, я просидел почти две недели, прежде чем понял, что всё, что я делаю бессмысленно, хотя начинал с полной уверенностью, что возьму эту стену так же легко, как брал прежде всё остальное.

Начал я с того, что умею лучше всего на свете, я копировал, лист за листом снимая со стены Панселина кусок фрески за куском, и каждая такая копия выходила у меня точной до волоска, как оригинал, так что, положив на стену готовый лист, я не находил между ними ни малейшей разницы в самом рисунке.

Но разница всё же была, и была она именно в том единственном, чего я не мог уловить — мой лист оставался мёртвым, а стена жила, и сколько бы я ни повторял за Мануилом Панселином каждую его линию и каждую тень, каждый раз упускал то, чего ухватить не мог, снова и снова делая одну и ту же фотографию стены, пока меня наконец не замутило и я понял, что это не работает и не заработает.

Удар был тяжёлым, когда я это осознал, поскольку две картинки были абсолютными копиями, только она жила, вторая нет. С подобными задачами я ещё ни разу не сталкивался, когда, делая что-то не хуже, чем оригинал, результат тем не менее был другим.

Просидев день просто в бездействии и размышлении, я понял, что если стену нельзя преодолеть, в ней можно проковырять маленькую дырочку. Правда этот путь был очень долгим и муторным, но нерешённая задача, ради которой я прибыл на Афон, не давала мне спокойно спать. Так что тяжело вздохнув, и выкинув все прошлые рисунки, я зашёл с другой стороны.

Выбрав для себя одну конкретную фигуру, архангела Михаила, я разнял его на части. Перестав писать его целиком, я взялся писать его по маленьким кусочкам, разбив всю картину на маленькие квадраты.

Первым делом я исписал целый лист одними только глазами, набросав их под разными углами, в разную величину, с разным светом и тенями, едва ли не под две сотни, только одних глаз, под каждым поставил цифру рисунка и пометку, какой он относительно оригинала: этот ниже на миллиметр, этот шире, а у того смещён зрачок, ища тот вариант, который был выписан так же как у Панселина и казался мне живым. Десятки и сотни зрачков мелькали у меня перед глазами, а нейроинтерфейс всё каталогизировал, давая мне возможность вернувшись из кельи в церковь, свериться с оригиналом и выбрать самому самый близкий вариант под номером 325.12.15, первая цифра — означала номер рисунка, вторая — номер угла, который был выбран для наклона глаза, третья — положение зрачка в глазу. Причём я пытался заставить ИИ-помощника сделать это за меня, но тот каждый раз выдавал, что мои копии, нарисованные ранее, уже были лучшим вариантом, зачем я пытаюсь улучшить то, что и так идеально?

Взглянув ещё раз на выбранный мной глаз и в десятый раз сверив его с оригиналом, я впервые почувствовал, то да, я кажется уловил нужную нить. Я не обладал, да и не мог обладать даром Мануила Панселина, но как человек всё превращающий в систему и ищущий закономерности там, где их не видели другие, я мог, если можно так сказать, измерить дар линейкой и штангенциркулем. Так что поняв, что метод работает, пусть он и был невероятно кропотливым и утомительным, я продолжил, теперь взяв для своего анализа одни носы, и когда вариант 476.2.7 наконец подошёл, я перешёл на губы, потом на пальцы, потом на всю кисть руки, держащую свиток, и так перебирая часть за частью, гоняя каждую через сотни и даже кое-где тысячи измеренных вариантов в одной-единственной надежде нащупать, в каком именно миллиметре между живым и мёртвым прячется то, чего я не мог написать сам.

И если я не мог поймать жизнь так, как ловил её Панселин, просто наитием великого мастера, то добывал её расчётом, перебором и линейкой, в которых был очень хорош, и так просидев над листами столько дней и ночей, что перестал отличать одно от другого.

Отдельно выписывая живой, отобранный мной вариант, я все остальные листы с неудачными вариантами просто скидывал на пол, как мусор, потому что мусором они для меня и были, одна неудача поверх другой и только когда голод выгонял меня из кельи и церкви, я уходил есть, оставляя всю эту бумагу лежать как лежала, я даже не думал её прятать, поскольку вряд ли кто бы понял из местных, чем я занимаюсь все эти дни напролёт.

* * *

Отец Феодул дождавшись, пока отрок уйдет обедать, вошёл в его келью, ведя за руку отца Каллиста, и по дороге к столу сам устыдился того, как осторожно ступает, вздрагивая от каждого шороха. Он, первенствующий старец Великой Лавры, перед которым встаёт собор и которому кланяются игумены других монастырей, крался к чужой обители тайком, будто какой-то неразумный отрок к соседской яблоне, но он ничего не мог с собой поделать, потому что любопытство в нём оказалось сильнее сана.

Оглядевшись вокруг, он увидел, что пол просто завален изрисованной бумагой и понимая, что никто не будет кидать на пол важные вещи, тем не менее первым ради любопытства взял лист как раз с пола, и, поднеся его к свету из узкого окна, стал читать вслух, поскольку Каллист видеть не мог, а понимать должен был.

— На одном листе нарисованы сотни одинаковых глаз, — удивлённо сказал он, — под каждым цифра, и комментарий: ниже на миллиметр, выше