Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

Трусливые мысли о том «а, что если не удастся», были также выпороты и изгнаны из моей головы, не для того я положил столько труда разложив образ на тысячи деталей, чтобы по итогу получить то, с чего и начинал — мёртвую доску. В глубине души была уверенность, что у меня получится, но, вот другой вопрос был, насколько и это можно было узнать, только начав рисовать.

Ну и главным моим разочарованием было то, что все старые иконы и книги в монастырях, где я был, были без большой духовной энергии, кто-то явно выкачал её из всего до меня, причём сделал это системно и явно находясь здесь не один год. Так что похоже поиски Синайского кодекса было моим единственным путём найти что-то действительно ценное из книг в этом времени.

К вечеру третьего дня, с пустой головой и чистыми руками, а еще с рычавшим от голода животом, я отправился к себе в келью и заперся там, сказав, чтобы меня никто не беспокоил.

Писал я святого Георгия, с той самой мозаики, какую видел в Ксенофонте, где воин-мученик стоял в полный рост, прямо глядя перед собой, а из верхнего угла к нему сходила благословляющая десница. Про эту икону рассказывали, будто когда-то иконоборец ударил её ножом в подбородок и из неё потекла настоящая кровь, словно из живого тела, и след от той раны виден на лике до сих пор, но я не стал привносить ничего от себя, потому что хотел написать самый простой, самый старый и тысячу раз переписанный образ, какой только можно вообразить, чтобы его узнал любой человек.

Как и рассказал мне отец Каллист, я всё время постился, читал молитвы и вправду не брал кисть, пока внутри было неспокойно, так что несмотря на задержки связанные с пунктом «благодать», к концу второй недели с доски на меня смотрел новый Георгий и это был точно не облик с мозаики из Ксенофонта, хотя буквально всё было исполнено строго по канону, до последней черты. Свет шёл ниоткуда, тени не было вовсе, лик не сделался ничьим портретом, и при этом святой жил, только жил он на сей раз не занятым у солнца светом, а изнутри, тем самым каноном, который я во всеуслышание назвал мёртвым.

Я обошёл доску слева, затем справа, пытаясь понять, нравится мне в этот раз моя работа или нет, поскольку я добыл «жизнь» окружной дорогой, измеряемой в тысячах измеренных глаз, носов и прочего, а не тем путём, каким шёл сам Панселин.

И пусть святой Георгий на моей иконе, был лишь малой долей того, что жило на стенах Протата, так что казалось, будто писал не великий мастер, а его самый дальний, пятый ученик, перенявший у учителя не всё, а лишь краешек его уникального дара, но тем не менее, этот краешек был настоящий, и я это увидел, наконец признав работу хорошей.

* * *

15 февраля 1465 A. D., Аликанте, королевство Арагон

— Брат! Брат! — Джованни Беллини, ворвался ранним утром в дом, который они занимали и, подбежал к старшему брату, которым занималась служанка, помогая ему с одеванием. Ещё одна приятная мелочь, от людей, которые их приняли здесь, как своих. С момента прибытия, они оба не чувствовали себя чужими, все их просьбы и пожелания выполнялись с пугающей вначале быстротой, и только спустя какое-то время они поняли, что всё это делается только для одного, чтобы они не отвлекались на бытовые мелочи, а только работали над алтарями в Соборе и монастырях.

Повернув голову, Джентиле Беллини удивлённо посмотрел на взволнованного брата.

— Джованни? Что случилось?

— Идём! Быстрее! — тот едва не схватил его за рукав и потащил наружу, чем ещё больше удивил Джентиле.

— Да что случилось-то? Почему ты такой взбудораженный? — удивлялся он, тем не менее позволяя себя вести по такой знакомой дороге к Соборному комплексу, по какой они ходили каждый день.

— Стало понятно, зачем были высажены деревья миндаля в таком огромном количестве, — Джованни Беллини покачал головой, видимо переживая что-то внутри себя, — ты сам сейчас всё увидишь.

Джентиле, хоть и был удивлён поведением брата, но доверяя ему ускорил шаг, и видя, что кроме них к Собору также идут сотни и даже тысячи людей, стал понимать, что там и правда случилось что-то невероятное.

Чем ближе они подходили к Собору, тем плотнее становился поток людей. Со стороны порта поднимались матросы и грузчики, бросившие работу, из ремесленных кварталов шли каменщики, плотники, и резчики по камню. Женщины вели детей за руки, старики, опираясь на палки, медленно поднимались вместе со всеми, а всадники, доехав до ворот Соборного комплекса, оставляли лошадей слугам и дальше шли пешком.

Повсюду слышались обрывки одних и тех же разговоров.

— Уже видел?

— Только иду.

— Мне никто не поверит, когда вернусь домой и расскажу об этом.

— Говорят, весь Собор исчез.

— Да не Собор, а всё вокруг.

— Я никогда такого не видел.

— Полгорода уже там.

Джентиле продолжал идти вслед за братом, всё ещё не понимая, что могло поднять на ноги столько людей одним обычным зимним утром. Лишь когда они поднялись на последний подъём, откуда весь комплекс был виден целиком, он остановился от открывшегося перед ним вида.

Они каждый день проходили этой дорогой и видели, как вокруг Собора, монастырей, госпиталей, школ и фонтанов продолжают высаживают взрослые деревья миндаля, которые везли и везли со всех земель обоих королевств Кастилии и Арагона всё лето и осень. Как он слышал, маркиз сказал брать только один определённый вид миндаля, и тоже не объяснил никому, зачем это делать.

Никто не понимал, зачем графу Аликанте понадобилось столько деревьев в одном месте. Сейчас их было так много, что они росли вдоль всех дорог, занимали все внутренние дворы Соборного комплекса, окружали здания и их продолжали сажать даже за наружной стеной. Осенью листья с деревьев опали, и всю зиму деревья простояли голыми, так что разговоры о странной прихоти маркиза постепенно прекратились сами собой.

Теперь же Джентиле стало понятно, ради чего был проделан столь огромный труд, и затрачены такие колоссальные средства.

Сегодня, в середине февраля, в первый день цветения миндаля, насколько хватало взгляда, весь Соборный комплекс исчез под бело-розовыми кронами цветущих деревьев. Тысячи деревьев одного вида зацвели одновременно, и бело-розовое облако цветков миндаля закрыло собой почти всё пространство. Из этого облака виднелись только огромный