Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

Потом вдруг как осенило — нужен же гроб. Я подскочила, попросила прощения у матери, пообещала скоро вернуться и пошла к Трофиму, он лучшим плотником был. В дверь стучать не стала: не любила его жену, — направилась сразу к сараю. Среди стружек и пыли он доски отесывал под новую телегу.

— Трофим, мне гроб нужен, — сказала я. — Пять рублей заплачу, только сделай сегодня.

Вообще гроб стоил два — Настасья рассказывала — решила больше предложить, чтобы точно не отказал. Он поднял на меня глаза, посмотрел из-под насупившихся бровей, опустил взгляд и продолжил тесать. Не глядя, ответил:

— Шла бы ты.

— Пожалуйста, — повторила я. — Где гроб возьму — лошадей нету, в город не съездить. Сама я не сколочу, у меня и досок-то нет.

Он ничего не отвечал, но я верила — не откажет. Попротивится и согласится, все же добрый человек. Ошибалась. Он рукой указал на дверь и продолжил работать.

— Трофим, — сказала я, — это не по-божески, что же мне делать.

— Она и жила не по-божески, — ответил он, — чего ее по-божески хоронить.

Ветер принес запах смерти с могильника, его дом был гораздо ближе, до нашего запах не доставал. Я поморщилась. Он больше ничего не говорил. Потопталась бессмысленно и к Савелию пошла.

Мне отказали все, кого я спросила. Кузьмины не пустили на порог. Ивановы сказали, чтобы не вздумала закапывать на общем кладбище, хотя я и не хотела, с утра еще подумала, что она должна лежать со своими, у хижины на холме. Горяновы сказали, что ее нужно сжечь, а не хоронить. Прохор дал мне лопату и тачку. Ну как дал — велел в сарае взять, а если увидят — сказать, что украла.

Два дня, ночь и половину второй ночи я провела рядом с ее телом. Постепенно оно покрылось зеленой сеткой, рыжие волосы потемнели и стали как воронье крыло. Проститься с матерью никто не пришел, но мы никого уже и не ждали, как провели жизнь вдвоем, так и остались в самом конце.

На вторую ночь мне пришлось уйти, чтобы вырыть могилу. Я злилась на соседей — не из-за того, что не помогли, а что из-за этого я последнюю ночь вдали от матери провела. Стояла у нашей старой хижины на холме и копала до кровавых мозолей и дальше, не понимала, когда остановиться. Керосиновая лампа освещала кресты: Прасковья, мать моей матери, она птицами могла управлять и понимала их язык. Ефросинья, в честь которой меня назвали, великая ведьма была, говорили, даже сильнее дочери. Акулина, умевшая останавливать время, не проявлявшая способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Мать долго верила, что я могу быть как она, даже говорила, что, может, ошиблась и не то имя мне дала. Моя мать, умевшая все, что умели ее прародительницы и что не умели — тоже, говорившая с животными, поворачивающая реки вспять, вызывающая ураганы, поднимающая мертвых, проклятая самой землей и погубившая себя. Яма становилась глубже, я старалась вскидывать лопату высоко, чтобы выбрасывать комья наверх, но у меня не хватало сил, и земля падала обратно. Всю жизнь она задавалась одним и тем же вопросом: зачем я родилась, — и той ночью я поняла ответ. Чтобы было кому ее хоронить.

На рассвете я вернулась домой. Ее лицо распухло, в уголках глаз мухи сделали кладки, из приоткрывшегося рта виднелся язык. Тело стало мягким, словно налилось мутной водой. В доме висел тяжелый сладкий запах, свечи и полынь уже его не перебивали. Вряд ли бы ей понравилось лежать в таком виде. Я торопилась. Затянула саван потуже, положила мяту и полынь, повязала платок. Дотрагиваться до ее тела было страшно: внутри что-то булькало и перетекало, казалось, она может лопнуть в любое мгновение. Замотала ее в простынь и одеяло, перевязала веревкой и уложила в тачку.

Амулет царапал груди, я не знала, что с ним делать. Похоронить с ней было бы правильно. Она надела его на меня — значит, такой была ее последняя воля, но я не чувствовала, что имею право его носить. По деревне везти тело было тяжело, а по холму — невыносимо, несколько раз упала, сарафан измазала и порвала. Почему-то вспомнилось, как в деревне началась болезнь, мать варила зелье, а я спускалась с ним по холму, соседей поила, боялась по пути пролить. Я присела, чтобы отдышаться, и увидела, что на улице много людей, они смотрят наверх. Не пришли проститься с ведьмой, но прощаются теперь. Поднялась и поволокла дальше.

На холме я сбросила в яму ее тело, обмотанное веревкой. Оно глухо ударилось о землю. Сотни лет назад в эти края пришла рыжая женщина с ребенком в животе и построила хижину на холме. Спустя пять месяцев у нее родилась дочь. И никто не знает, кем была та женщина, где она выросла, откуда взялся амулет у нее на шее и с чего все началось, но я знаю, чем все закончилось. Я прочитала молитву, кинула три горсти земли крестом, попросила за все прощения и засыпала могилу.

Так жила и умерла последняя ведьма из Асташово.

V

За две недели до открытия глэмпинга

Тропинка к усадьбе превратилась в широкую дорогу с бороздами от колес. На краю поля Аня насчитала девять машин, у ворот — еще с десяток. Казалось, сейчас во дворе появится гид с микрофоном и флажком на длинном шесте: «Обратите внимание на барельеф над дверью, а теперь проследуем к конюшням».

На всех этажах мелькали люди, высовывались через разбитые окна, фотографировали, смотрели вниз, показывали на что-то и громко говорили. Дом Астафьевых молча ждал, когда все они уберутся, он захлопнет двери и останется один.

— Не нравится это тебе? — тихо сказала Аня. — Мне бы тоже не понравилось, а у нас теперь постоянно такое будет. Да и у тебя тоже. Извини.

Дом вздохнул и покачнулся в ответ. Аня обежала его сбоку и залезла внутрь через дыру в заборе, придерживая свисающую рабицу. Прошла по дорожке, на которой, похоже, стало больше окурков и разбитых бутылок, вбежала по ступенькам и зашла в приоткрытую дверь. Лестница огибала груду кирпичей и уходила вниз, в темноту и пустоту.

— Вы что, дверь ломать будете? — послышался визгливый женский голос.

Аня пошла по разбитой лестнице. Она держалась рукой за стену и внимательно смотрела под ноги, кое-где вместо ступенек торчала ржавая арматура, то ли оголившаяся от времени, то ли оставшаяся после очередной попытки реставрации. На маленькой площадке в самом низу перед железной дверью толпились люди. Аня остановилась пролетом выше и села на ступеньку, выключила фонарик — здесь и без нее было достаточно света. Заметила длинную черную отметину на голой ноге: зацепилась за что-то, но крови нет.

Полный мужчина надел защитные очки, наклонился, на миг исчез за спинами и поднялся снова, держа что-то в руках. Болгарка.

— Это вообще законно? — Визгливый голос принадлежал женщине с густо накрашенными