Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

Во дворе закричали вороны, и от этого крика ниточка лопнула, тело рухнуло на кровать, а душа провалилась в ад.

На рассвете я пошла за водой к роднику у соседней деревни. День был чудесный, облака разлетелись, от ворон не осталось и следа. Из ниоткуда появились бабочки, стрекозы и шмели. Казалось, земля выздоровела и празднует смерть ведьмы.

В голове немного звенело. Я брела вдоль поля, смотрела на искрящуюся в лучах солнца усадьбу. Во дворе бегали люди, окно на последнем этаже распахнулось, за ним стоял высокий мужчина. Может, это был сам граф Астафьев, а может, кто-то другой, не разглядеть.

За полем начинался лес, тропинка изгибалась между деревьями, пересекала холмы и овраги. Вдруг вспомнилось, как мы с матерью гуляли по лесам и полям, ветер теребил ее сарафан, она садилась на корточки и говорила: «Ты станешь самой могущественной ведьмой нашего рода, я сильна, а ты будешь еще сильнее», — а я не понимала смысла ее слов, просто смотрела и думала, какая она красивая.

Птицы пели трели, собирались стайками, гонялись друг за другом. Воспоминания сменялись мыслями: где ее хоронить? Бабушки и прабабушки лежали на холме рядом с хижиной, но она не хотела там жить, гордилась тем, что сумела перебраться в деревню. Говорила: «Раньше ведьме бы не позволили жить с людьми, мир изменился. Видела бы мать, какой у нас теперь дом». Может, она хотела лежать на деревенском кладбище? Нужно было спросить.

На роднике я встретила двух девушек. Заметив меня, они замолчали и посмотрели испуганно. Сначала подумала — узнали, оказалось — нет. Мои рыжие волосы были убраны под платок, амулет — под сарафан, а лица они не видели раньше, просто поняли, откуда я.

Одна девушка набирала воду. Я отошла от родника, чтобы не мешать, присела на ствол упавшей березы. Другая стояла в стороне, посматривала на меня, но сразу отворачивалась, стоило нам встретиться взглядом.

— Как в Асташове, остались еще живые? — спросила она наконец.

Девушка у родника подняла голову и с опаской на нее посмотрела.

— Лошади погибли, куры тоже, — сказала я. — Люди живы все, кроме Марьи, она родами умерла. Хорошо — посевная закончилась, будет урожай, зиму переживем. Как в следующую справимся, не знаю, но придумаем что-то, закончилось все уже, видите, сегодня хороший день.

Не знаю, чего я так разговорилась, может, потому, что меня давно никто ни о чем не спрашивал.

— День славный, — согласилась девушка. — А ведьма что, умерла уже? Говорили, при смерти она.

— Умерла, — коротко сказала я.

Девушка у родника набрала воду и ждала подругу. Смотрела на нее недовольно, хотела уйти побыстрее, ей не нравился наш разговор, но та продолжала говорить:

— Слава богу, может, теперь вы спасены.

— Сами во всем виноваты, — не выдержала девушка у родника, — пригрели ведьму и поплатились. У нас в Волошино никто бы не позволил нечисти рядом поселиться.

— Смирновы к ней ходили, когда у них коровы заболели, — начала спорить ее подруга. — И Малаховы — с сына порчу снять. Ивановы еще, когда у них кикимора поселилась, но им она отказала…

— Одно дело — разок сходить, а другое — жить бок о бок.

Девушки ушли прочь по тропинке наверх, помогая друг другу, а я продолжила сидеть и прислушиваться к постепенно затихающим голосам. Если бы могла, весь день бы тут провела, а то и вечность, пустила бы корни, вросла в землю.

Вода вытекала из расщелины между камнями, плескалась и закручивалась в водоворот в ложбинке. Я умылась, попила, посидела на краю, опустив руки в ледяную воду. Ждала, что кто-то еще придет и будет повод задержаться, поговорить, но, к сожалению, никто не приходил. Набрала два ведра и пошла через лес.

В голове было совершенно пусто, сначала я не думала ни о чем, наблюдала за ожившим лесом, за птицами, но чем ближе подходила к Асташову, тем тяжелее становилось на душе. Я вдруг подумала — что, если за время моего отсутствия произошло непоправимое. Как я могла оставить мать одну, она же сейчас совсем беспомощная, вдруг кто-то пришел в наш дом и что-то сделал с ее телом. Они бы не посмели, думала я, а потом сразу представляла, что приду — а на месте дома пепелище.

Когда я вбежала в деревню и увидела, что дыма нет и дом наш в порядке, то на смену страху вновь пришло опустошение. На улице было много людей. Все соседи вышли во дворы, слепо щурились, глядя на солнце, бескрайнее голубое небо, летящих в нем птиц, порхающих бабочек. Радовались дети, улыбались старики, и даже самые суровые мужики выглядели так, словно провели годы в темнице и счастливы вновь увидеть солнце. До меня никому не было дела, лишь немногие замечали, что я иду по улице, и провожали взглядами.

На матери появились сиреневые пятна, бледные, но все равно заметные. Земле было мало ее духа, она тянула и тело.

Нужно было переложить ее на лавку, но я не хотела звать ни женщин, ни мужчин. Мы столько времени провели вдвоем, а мне все не хватило. Я сдернула одеяла, сбросила их на пол, посмотрела на безжизненное тело. Она казалась легкой, иссохшей за последние недели, у нее будто даже рост уменьшился. Думала, что справлюсь сама, но еле оторвала ее от кровати и сразу уронила. Хотелось плакать от беспомощности, но слез не было совсем. Я поняла, что на руки ее не подниму, обернула в простыню и потащила волоком через дом. Кое-как затащила на лавку, ударила ее ногу, успокоилась, увидев, что синяка не осталось, только кожа немного содралась.

Вода плескалась в медном тазу, я опускала тряпку, смывала кровь и гной. Сначала очистила лицо и волосы, затем перешла к шее и груди. Запах мыла витал над телом, я вдруг поняла, что в избе больше не пахнет гнилью и полевыми цветами, проклятие ушло в землю вместе с духом матери. Пар заполнял горницу, и, если прищуриться, не смотреть на синеву кожи, можно было представить, что мы в бане. Когда я была маленькой, мы ходили в баню вдвоем, к Кузьминым, каждое воскресенье. Это еще до того, как нам построили нашу собственную.

Я не спросила, можно ли в ее руки вкладывать икону, о многом не успела спросить. Когда бабка Настасьи умерла — ей вкладывали. Мать никогда не рассказывала, как хоронила свою мать, помогал ли ей кто-то или одна была. Наверняка одна, и я тоже, а значит, у нас все же есть что-то общее, что бы она при жизни ни думала.

На ее теле не осталось ни следа крови, только глубокие трещины лопнувшей кожи да посиневшие язвы. За печкой лежала смертная рубаха, я сшила ее еще давно, она просила. Нарядила мать в нее — если отойти, то будто и спит. Вынесла воду за дом последний раз, повесила белое полотенце на забор, расставила свечи, достала кисель. Трещали фитили, я сидела на лавке, молилась, смотрела на