Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

В доме становилось то темнее, то светлее, сменялись дни и ночи, я с трудом могла вспомнить, сколько уже это длится. Иногда она о чем-то просила — воды, хлеба, горшок, — и я сразу же ей приносила, но она отталкивала руку с хлебом, выплескивала воду мне на платье. Ей казалось, что хлеб черствый, хотя я только его испекла, что вместо воды я принесла квас, что по дому ползают насекомые, а я ленюсь их убрать, и они действительно ползали, но не в доме, а под ее кожей. Она пыталась меня ударить побольнее, хватала за волосы, за шею, выворачивала мне руки. Казалось, в те ночи мать возненавидела меня сильнее, а может, болезнь лишила ее сил скрывать истинное отношение. Может, раньше она старалась быть добрее. Мне хотелось бы в это верить, потому что это говорит о человеческом в ней.

Что касается меня, то хоть я и продолжала ходить, готовить еду, убираться, выносить горшок, но тоже жила как в бреду. Я все время оглядывалась на дверь, будто вот-вот в дом зайдет моя настоящая мать и все исправит, проходили день за днем, а я все ждала. Перебирала в памяти истории бабушек: кого-то убили люди, кого-то — нечисть, остальные умерли, когда дочери исполнилось четырнадцать, но никто не умер от болезни, ведьма не может заболеть.

Мать должна была понимать, что с ней происходит, и знать, как исцелиться. Я могла набрать трав и сделать отвар, могла принести ей все, что нужно, и постоянно спрашивала, как помочь, но она лишь била меня в ответ. Один раз она пробормотала: «Ничего ты не можешь, дура», — и тогда я решила, что она не слышит вопроса, а сейчас думаю — то и был ответ.

Она знала, что ей нельзя помочь. Ведьмы черпают силу из земли и с ней неразрывно связаны, они лишь сосуд, через который сила льется в мир. Мать разгневала землю, когда забрала у нее мертвеца, когда посягнула на чужое, когда возомнила себя всемогущей, и сама земля пришла за ней.

Помню, как начался дождь. Мать попросила воды, я вскочила и только тогда поняла, что спала. Подбежала к ведру, увидела, что оно почти опустело. Набрала остатки, поднесла ей ко рту, она оттолкнула руку и сказала — гниль, хотя вода была свежей. «Сейчас, — сказала я, — сейчас-сейчас, подожди немного». Выбежала во двор.

В первое мгновение мне показалось, что в глазах потемнело от непривычки к свету. Тучи заволокли небо, все вокруг посерело, птицы замолкли, и над землей повисла тишина. Близилась гроза. Я подошла к колодцу, отодвинула крышку, начала крутить ворот. На спину упала первая тяжелая капля, ливень назревал страшный.

Я подняла бадью, торопясь, стала переливать воду в ведро и вдруг услышала пронзительный женский крик. От неожиданности я окатила подол водой, обернулась, но не увидела ничего: темень была уже такая, что наш забор и тот не разглядеть. Повертела головой, сделала несколько шагов — ничего не видно.

Дождь колотил по спине. В ушах шумело, руки болели, капли падали все быстрее; я наполнила ведро до края, опустила бадью обратно в колодец, задвинула крышку. Повернулась, и тут послышался еще один крик, а затем еще и еще, происходило что-то страшное, я вертела головой, но не могла ничего рассмотреть.

Заметалась по двору, не понимая, что делать: то ли домой возвращаться, то ли идти на помощь людям, кричащим в темноте. Я почувствовала, что сарафан тяжелым стал, прилип к телу и по рукавам течет не вода, а нечто теплое и густое.

С неба лилась кровь. Кричали женщины, ржали лошади, надрывались собаки. Потом рассказывали, что мужики с сенокоса побежали к деревне, а поле под их ногами превратилось в болото, и двое утонули в крови. Что прислуга Астафьевых закрыла окна и двери, заткнула тряпками щели, и конюх Веня, которого дождь застал во дворе, успел спрятаться в доме, рвался наружу — проверить лошадей. Что на дороге из Впадинки увязла телега с возвращающейся в Асташово семьей, они спрятались под раскидистым дубом, смотрели на льющуюся с ветвей кровь и молились. Что люди, не успевшие забежать в дома, укрывались где могли и звали на помощь, и только дети ничего не боялись, выбегали под дождь и кружились под ним.

Когда я зашла в окровавленном сарафане, мать открыла глаза, и на мгновение у нее сделался ясный, удивленный взгляд, она моргнула, будто пытаясь понять, не мерещится ли, а затем бессильно отвернулась к стене и не то запела, не то забормотала что-то неразборчивое.

В доме ужасно пахло, но я боялась открыть дверь. Поставила ведро в угол, подумала, что нужно замесить тесто на завтра, но вода в ведре смешалась с кровью, и из него нельзя было пить.

Дождь колотил по крыше, пытался найти хотя бы крошечную щелочку, чтобы пробраться внутрь. Дом дрожал от ударов, я слышала, как дождь шептал: «Открой мне, открой»; села к двери спиной, приперла ее всем телом и не давала ему войти, не давала добраться до нас.

Так прошел день, затем ночь.

Утром я очнулась от ударов в дверь и не сразу поняла, что это не дождь, а стук. На пороге стояли Тихонова и ее старшая дочь Алена. Они заглянули внутрь и сразу отшатнулись, почувствовав запах.

— Мать дома? — спросила Тихонова. — Нам помощь нужна: с коровами неладное. Заболели вроде как. Она сможет посмотреть?

Я спросонья не сразу поняла, что она сказала, и стояла, задумавшись, смотрела на двор с темными лужами и рыжеватыми потеками на заборе. Из дома донеслось бессвязное бормотание матери. Алена испуганно отпрянула и прикрыла рот рукой. Тихонова сверлила меня взглядом, будто не замечая ни хрипов, ни бормотания, ни запаха.

— Она не может, — наконец ответила я. — Но могу я посмотреть, а потом расскажу ей все и совета попрошу.

Тихонова и Люба переглянулись.

— Ну пойдем.

Я прикрыла дверь, и мы пошли вниз по улице. Шли молча, только когда мы уже подходили к дому, Тихонова сказала:

— Как мать, выздоравливает уже?

Голос прозвучал с фальшивым сочувствием, было ясно: слышала звуки из дома и заметила запах, понимает, что нет, просто хочет выяснить больше.

— Да, ей гораздо лучше, на поправку уже идет, — только ответила я, и они снова переглянулись.

Курицы во дворе Тихоновых были вялые, сонные, не бегали как обычно, а медленно ходили, переваливаясь с боку на бок. Некоторые лежали на земле и потряхивали головой, словно пытаясь смахнуть с себя нечто невидимое. Я хотела спросить, давно ли это с ними, но и сама знала ответ: двор, как и наш, как и все дворы Асташова, был залит кровью.

Мы зашли в хлев, и я почувствовала запах полевых цветов и земли, такой же, как у нас дома, тошнотворный и удушающий. Я замерла, Тихонова внимательно посмотрела на меня. В хлеву стояли две лошади, четыре коровы и теленок, от всех жарило и пахло, я дотронулась до лошади и отдернула руку как от раскаленной заслонки печи. Через задернутые белесой пленкой глаза коров проступали красные сосуды.