Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

Мы тоже раньше были такими, помните похороны Анны Владимировны? Отец поскупился заказать новые траурные платья, и нас нарядили в зимние, было ужасно жарко, а на меня еще надели эту колючую вуаль. Священник пел, женщины плакали, я стояла, глядя в землю, и только и могла думать, когда уже все закончится и мы пойдем домой. Я старалась не смотреть на Вас, Вы с таким живым интересом рассматривали тело в гробу, что мне сложно было сдерживать смех. Анна Владимировна всегда называла меня маленькой еретичкой, казалось, если я засмеюсь, она с того света вернется, чтобы последний раз меня отругать.

Знаете, на похоронах Анечки я вдруг вспомнила то Ваше лицо, не выдержала, начала смеяться и не могла остановиться. Дамы решили, что у меня истерический припадок, я согласилась, но это и правда было смешно. Что же касается Анны Владимировны, то я терпеть ее не могла в детстве, но сейчас мне было бы о чем с ней поговорить. Я часто хожу в часовню после смерти девочек и начала молиться каждый вечер.

Обнимаю крепко-крепко,

всегда Ваша,

Люси

IV

Ведьма из Асташова

Все произошло вскоре после Ивана Купалы. Мать уехала в город, и я надеялась, что она пропадет на несколько дней, как это часто бывало, но глубокой ночью меня разбудило лошадиное ржание. Во дворе послышались тяжелые шаги, кто-то подошел к двери и постучал.

Я подскочила и замерла. Почему-то посмотрела в сторону пустой комнаты матери. Дверь распахнулась, я вскрикнула, и в дом ворвался густой, удушающий запах цветов и земли, я почувствовала его сразу, еще до того, как смогла разглядеть, что в дверях стоит Кузьма, а на его плечо облокотилась мать.

Лиц было не разобрать, но я слышала прерывистое хриплое дыхание, видела свисающие длинные волосы и очертания обмякшего, будто безжизненного, тела. Кузьма чертыхнулся, зашел в дом, уронил мать на лавку, ее голова глухо ударилась об дерево.

— Зачем сюда, отнеси на кровать, — выпалила я, но он не обратил внимания, попятился, перекрестился и выбежал из темного дома. Даже дверь за собой не закрыл.

В одной рубашке я выбежала во двор, потянула его за рукав и остановила. Он обернулся, при свете луны его бледное лицо отдавало синевой, на лбу серебрились капли пота, взгляд был тусклый, размытый, словно он не мог вспомнить, где находится и как сюда попал.

— Что в городе случилось? — спросила я. — Кузьма, что с матерью?

Он качал головой, смотрел мимо меня и бормотал что-то, не то пытаясь объяснить, не то молясь. Потом он выдернул руку и ушел, забрался на козлы, стегнул нервных лошадей, и повозка покатилась по спящей улице.

Я вернулась в дом, зажгла керосиновую лампу и подбежала к матери. От нее пахло влажной землей и полевыми цветами — кладбищенский запах. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала, я чувствовала это. Я зачерпнула воды и поднесла чашу к ее губам, она сделала глоток, потом еще.

Нужно было переложить ее на кровать, но она не могла встать, а я — поднять ее, и так и сидела в горнице, наблюдая, как мать то проваливается в забытье, то возвращается обратно, как ее тело вдруг начинает дрожать, а затем замирает и отвердевает. Ее кожа посинела и стала холодной, как у мертвеца, я растопила печь и укрыла ее одеялом, но мне не удавалось ее согреть. С меня лился пот, а она замерзала.

На рассвете я набросила платок и под собачий лай пошла к Молотовым. Уже с дороги услышала голоса и поняла, что в их доме собралось много людей, может, они пришли сейчас, а может, и не спали вовсе.

Дверь открыл Тихон, их старший помощник, в доме сидели Ивановы, Кузнецовы, Егоровы и Кирилловы. Увидев меня, они замолчали. Я поздоровалась, поклонилась и сказала, что мне помощь нужна: мать приболела, и нужно положить ее на печь, я одна не могу. Мужики переглянулись, помолчали немного, я испугалась — вдруг откажут, но тут Иванов сказал:

— Поможем, как не помочь.

Мужики вскочили на ноги, шапки натянули и пошли к дверям, все девять, их не нужно было столько, двоих было бы достаточно, но им за радость было ведьме помочь, отплатит потом. Я увидела, что у стены сидит Таисия Молотова со странным выражением лица, почти как у матери — о чем думает, не понять. Мы встретились взглядом.

— Ефросинья, это правда, что Кузьма рассказывает? — спросила она, и голос ее прозвучал громко, отчетливо, не как обычно женщины рядом с мужчинами говорят.

У них с матерью было много общего — не только взгляд, обе никого не боялись. Я совсем не такой была и от вопроса вздрогнула, а еще страшнее стало, когда увидела, что все смотрят на меня: и мужики, уже намеревавшиеся выходить, и бабы, сидящие у стены, и даже младший сын Молотовых, подглядывающий из комнаты.

Все ждали ответа, а мне ответить было нечего. Я тогда еще не слышала рассказ Кузьмы и не знала, что произошло.

Одной барыне цыганка предсказала, что у нее родится черт. Ясное дело — чушь, может, денег хотела и решила напугать, может, мстила за что-то, но вскоре барыня понесла, и ей начало мерещиться, будто ребеночек царапает ее острыми когтями, колет рогами, кусает, пытается путь наружу себе прогрызть. Она попросила о помощи. Услышав фамилию несчастной, мать засобиралась, сказала Кузьме отвезти ее в город.

Как черта изгоняла, он не видел, в кучерской чай пил, но она вышла довольная, с улыбкой сказала, что теперь надо съездить в мануфактурную лавку, посмотреть, нет ли там тканей получше тех, что в Волошино делают.

В лавку мать зашла и пропала. Кузьма сидел на козлах на улице, по сторонам смотрел, прохожих разглядывал. К нему подходили другие извозчики, спрашивали, кто ему тут стоять разрешил, он испугался, что нападут, в городе люди другие, злые, всякое могут сделать, но, слава богу, обошлось. Еще сказал, что самодвижущийся экипаж видел: мимо проехал, железный, вонючий, с телегу размером и без лошадей, — но это он приврал, наверное.

Когда мать наконец вышла, он обрадовался — сейчас за пирожными поедут, она всегда за ними в городе заезжала и брала большую коробку, а ему давала кулек конфет.

Она шла по улице к повозке, но тут ее остановили двое: женщина в синем платье с шалью полосатой и мужчина в выцветшем пиджаке, видно, что бедные: одежда поношенная, сапоги тусклые. Женщина сказала что-то, мать отмахнулась и дальше пошла, но та ее за руку схватила и продолжила говорить. Кузьма с недоумением посмотрел, подумал, что не знает, видимо, женщина, с кем разговаривает, но она, как выяснилось, знала. Сначала тихо говорила, а потом кричать начала, что из-за ее жадности и бессердечия ребенок умер, а ей и дела нет. Разгорячилась, обозвала мать мерзавкой, визжала