Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

бескрайнее поле и крыши домов вдали, — но здесь больше не летали пчелы, по травинкам не ползали паучки. Я смотрела на спину постепенно удаляющейся Настасьи, и мне казалось, словно я бреду во сне.

Когда я зашла в деревню, ветер сменился и принес сладковатый запах гниения с могильника. Настасья юркнула в свой дом, и на улице осталась я одна, будто погибли не только животные, но и люди. Меня мутило от запаха, я спешила домой, уже зашла во двор, когда тишину разбил стук копыт. Вдали показалась телега с лошадью. Я остановилась у дома, поставила ведра, закрыла нос рукой и наблюдала. Скрип колес эхом разносился по деревне. На козлах сидели двое, в одном я узнала Федорова, а лицо второго не могла разобрать. Приглядевшись, я поняла, что на козлах сидит мужик, которого я не знаю, и он не из нашей деревни, поэтому его лошадь жива. Телега остановилась у соседнего дома.

Федоров спрыгнул и побежал внутрь, а мужик на козлах осмотрелся, принюхался к воздуху и перекрестился. От ужаса в его глазах мне стало страшнее; прошла всего неделя, но происходящее в Асташове уже стало привычным, и только увидев страх в глазах незнакомого извозчика, я поняла все до конца.

Мужик дергался, торопился уехать, убраться из этого места, не чувствовать больше запаха смерти, не смотреть на обреченную деревню. Не выдержав, он спрыгнул с козел и пошел к дому, видимо, желая поторопить. Заметил меня, скользнул взглядом, поклонился, не зная, кто я такая и что во всем виновата моя мать.

Из дома выскочили Федоровы, все семеро, вместе с детьми, нагруженные тюками, старшие братья тащили сундук. Они погрузили все на телегу, забрались сами, мужик хлестнул лошадь и с облегчением поехал прочь. Я вспомнила, что у Федоровых есть родня в Петрово, — может, к ним решили уехать, может, еще куда.

Телега медленно прокатилась по улице и скрылась в лесу. Вновь стало тихо, и в этой тишине я услышала плач. Прошла двор, толкнула приоткрытую дверь Федоровых, зашла внутрь. Они собирались в спешке, все разбросали, горшок разбили, но осколки не вынесли, только в угол замели.

На лавке плакала старуха, не то от одиночества, не то от боли. Я заглянула в ее лицо, увидела невыносимые муки, поняла, что она не проживет и пары дней. Рядом стояли ведро с водой и чаша, но не думаю, что старуха могла приподняться, зачерпнуть воды и попить. Я налила воду и поднесла к ее губам. Она с благодарностью посмотрела на меня и сразу снова заплакала. Мне показалось, она даже не заметила меня, старость и боль превратили ее в младенца, в мире которого из ниоткуда появляются люди, дают еду и питье, а затем исчезают в никуда. Не уверена, что она вообще хоть что-то понимала. Она напомнила мне мать, хотя и была старше той на целую вечность.

7

Что касается меня, то я тоже ждала конца, но не смерти, а возвращения. Мне по-прежнему казалось, что скоро вернется моя мать. Я прикладывала к ее голове смоченные ледяной водой тряпки, протирала тело, обрабатывала гноящиеся волдыри кашицей из листьев крапивы и клюквы, заливала в рот бульон, а сама краем глаза все время смотрела на дверь — ждала, что та распахнется без стука и в дом зайдет моя настоящая мать.

Иногда я понимала: этого не будет, — падала в темноту и пустоту, но потом успокаивалась: в кровати лежит несчастная женщина, которой я должна помогать, а моя мать уехала в город и скоро вернется. Один раз я сказала женщине в кровати, что здесь живет могущественная ведьма и она ее спасет.

Мать пришла в себя лишь однажды. Шел десятый день, ее глаза прояснились, с них спала белесая пленка, и она посмотрела на меня совсем как раньше. Все, что от нее осталось к тому моменту, — эти глаза. Я замерла в дверях, боялась сделать шаг, увидеть, что под одеялами лежит все то же искалеченное тело. Я смотрела на нее, а она на меня, не стонала, не плакала, ей будто стало совсем не больно. Потом она сказала ровным, спокойным голосом, которого я не слышала со дня ее отъезда:

— Беги. В кувшине на полке золото, в сундуке потайной ящик, там еще; возьми все, что сможешь унести, но не слишком много: тебе нужно будет бежать. Отправляйся в город, найди купца Афанасьева, покажи мой амулет, попроси переправить в Петербург к Одинцовым, им скажи, чтобы приютили, сделали документы, назвали племянницей и относились как к своей. Не оставайся в Петербурге, возьми документы, садись на поезд и уезжай прочь, на чужие земли, не останавливайся, уплывай за океан.

— Я не брошу тебя одну, как Федоровы свою старуху, — ответила я.

Она на секунду прикрыла глаза, и я испугалась, что ее снова больше нет.

— В деревне не осталось скота, — сказала она. — Вода отравлена и заражена. У Марьи Волошиной родится наполовину ребенок, наполовину козлик, она умрет в муках. Они говорят, что нужно заколотить двери и окна, сжечь нас с тобой — только так можно вымолить прощение у Бога.

Мать глотнула и замолчала, возвращение отнимало ее последние силы. Я стояла, замерев, по-прежнему боясь подойти.

— Я умру сегодня ночью, — продолжила она. — На рассвете я провалюсь в ад, и им больше не будет страшно. Они убьют тебя на поле у опушки леса. Ты будешь убегать, но убежать не сможешь, они затравят тебя и будут терзать, пока от тебя не останется ничего, и никакие твои слова не будут иметь значения. Они думают, что лишь твоя смерть может спасти деревню.

Я бросилась к кровати, встала на колени рядом с матерью и заплакала. Истерзанная сгнившая рука вылезла из-под одеяла, потрогала меня за плечо.

— Беги, — повторила она. — Потом будет поздно. Вижу разные смерти, тебе предначертанные, но эта самая страшная. Сделаешь, как я сказала, — и проживешь еще сорок лет. Ослушаешься — и до Петербурга не доберешься, по дороге убьют двое бродяг. Останешься с Одинцовыми — захлебнешься кровавым дождем. Беги сейчас, плыви за океан.

Слова стали неразборчивыми, но она из последних сил продолжала шептать. Ее взгляд простирался на версты и годы, и я знала, что она видит все, что происходило, происходит и когда-либо произойдет, она видит истину и не может ошибаться. Но все же я вытерла слезы и сказала:

— Я тебя не брошу. Если суждено мне умереть здесь, значит, так тому и быть. Это моя земля, а там чужая.

Она схватила меня за руку, хотела сказать еще что-то, но ее глаза вновь стали мутными, обезумели, она застонала и провалилась в небытие, будто никакого разговора и не было, и мне все приснилось, и моя мать уехала в город и скоро обязательно вернется.

Это был последний раз, когда мы разговаривали. Я поднялась и вернулась в комнату. Поставила котел, вскипятила воду. Каша закончилась, нужно сварить еще.

Воды оставалось с полведра, я пошла на реку, но не успела пройти и пары шагов, как услышала душераздирающий крик и от испуга выронила ведра. В соседних домах распахивались двери, кто-то выбежал на крыльцо, кто-то замер на дороге. Крик перешел в вой, он доносился из дома Волошиных, соседи побежали туда, и я вместе с ними, они были так напуганы,