Проклятая земля - Светлана Тюльбашева

так, что вся улица собралась послушать. Мужчина покраснел, пытался ее увести, на крики городовой подошел, а женщина ему кричит: «Держите ее, она ведьма!» Городовой только засмеялся. Когда мужчине удалось жену утихомирить, прохожие вздохнули с сожалением и разбрелись кто куда. Мать забралась в повозку, села и спокойно сказала:

— Едем в «Ришелье», эклеров захотелось.

Я сразу поняла, о ком речь. С месяц назад эта женщина с полосатой шалью и ее муж приезжали в Асташово, с ними мальчик был, он в телеге лежал, выглядел больным, а они постучали в дверь и попросили мать о помощи. Ясно было, что откажет, только зря ездили, она не помогала таким. Деревенские платили едой, одеждой, помощью, богатые — золотом, знатные — тем, что могли после пригодиться, а городской бедноте заплатить было нечем. Как ни умоляли они ее помочь, она отказалась и выставила их за дверь.

В «Ришелье» мать просидела недолго, меньше обычного, и, хоть и пыталась не подавать виду, Кузьма видел, что настроение ее испортилось, лицо стало как во льду вырубленное. Вернулась она, как всегда, со свертком конфет, бросила Кузьме, мол, детям отдашь. И они поехали домой, точнее, это он так думал.

На выезде из города она сказала:

— Сверни здесь, заедем на кладбище. Виновата я перед этими людьми, хочу вину искупить.

Дело шло к вечеру, белый свет сменился золотым — дурное время, скоро наступит ночь. На кладбище уже ходить нельзя: мертвецы спать ложатся, могут разозлиться, если помешать. Кузьма пытался возразить, но она и головы не повернула, рассматривала смердящие пыльные улицы своим обычным отсутствующим взглядом. Деваться было некуда, свернул.

Они доехали до самого конца кладбища, дальше был только лес. Кресты уходили до горизонта, где городские новых хоронить будут — неясно, еще одно, что ли, построят. Мать спрыгнула на дорогу, подняв юбкой облако пыли.

— Идем со мной, — сказала она.

Охая и кряхтя, он поплелся за ней. Она шла напрямик, наступала на холмики могил, не обращала внимания на испуганные вздохи Кузьмы, искала что-то. Он оборачивался на лошадей — не увел бы кто. Но, куда ни погляди, людей вокруг не было, все же городские, а в Бога веруют, мертвецов вечером не беспокоят.

Солнце опустилось и стало полукруглым. Мать остановилась у могилки, не заросшей еще травой. Перед маленьким крестом лежал букет полевых цветов, деревянный конек на длинной палке, пара конфет в блестящей обертке. Кузьма остановился поодаль, озирался по сторонам, длинные вечерние тени казались ему живыми — то за одной могилой что-то мелькнет, то за другой померещится.

Последние лучи солнца скользнули по земле и погасли, наступила ночь. Ведьма подняла руки над могилой и вдруг затянула песню на неведомом языке. Холодало так быстро, будто вслед за ночью пришла зима. Кузьма хотел сбежать. Бросить одну — и пусть делает что хочет, — но нельзя: вернется в Асташово и не простит. На всякий случай он отошел подальше, остановился за несколько могил до нее. Что-то коснулось его плеча, дернулся, замахнулся, посмотрел — никого. Может, не от нее нужно бежать, а к ней? Она защитит, ей же нужно домой добраться.

Хлопнули крылья, на крест опустилась ворона, да какая большая — с собаку размером. Следом прилетела вторая и третья — всех не сосчитать, уселись на крестах и наблюдают. Ведьма пела, амулет на ее шее светился красным. Кузьма поднял голову и увидел, что верхушки леса почернели от ворон, а в небе их еще больше, они летели к кладбищу со всего города, хлопали крыльями, кричали, пытаясь остановить ведьму. Поднявшийся ветер сметал подношения с могил, забивал в глаза пыль, переворачивал вазочки и поднимал землю в воздух. Грязь, земля и цветы неслись по кладбищу, Кузьма пригнулся, чтобы не упасть. Вдали заржали лошади.

Он выставил перед собой руки и пошел сквозь ветер, но не к лошадям — к ведьме, понимая, что лишь она сможет его спасти. А ей все было нипочем, она стояла ровно, продолжала петь над могилой, не замечала жуткого ветра. Кузьма почти полз, цепляясь за кресты, чтобы не упасть.

— Ты слышишь их? — крикнула ведьма, заметив его. — Они говорят со мной! Я слышу мертвых!

Ветер сбил его с ног, он упал на влажную землю, вцепился в нее, царапал в беспамятстве, словно пытаясь выкопать себе могилу и укрыться в ней. Услышал, как воздух взрывается от крика ворон, поднял голову и увидел, как у ног ведьмы копошится что-то, выбирается наружу. От ужаса у Кузьмы сперло в горле, он не хотел бы смотреть, но смотрел, как из могилы выкарабкивается мальчик с мертвыми глазами и желтоватым лицом, с изъеденной червями и висящей лоскутами кожей. Белоснежный саван весь был измазан грязью, мертвец стоял рядом с ведьмой, но смотрел не на нее — на Кузьму.

Вороны захлебывались криком, мальчик пошел по кладбищу прямо к Кузьме, тот завизжал как баба, засучил ногами, закрыл лицо руками, а когда убрал ладони — увидел, что мертвец уже прошел мимо и бредет дальше по кладбищу.

— Испугался? — расхохоталась ведьма. — Ребенок хочет к маме, зачем ты ему.

Ее лицо светилось от восторга, такой довольной он ее еще никогда не знал. Ветер развевал рыжие волосы, погасший амулет покачивался на шее, по подбородку стекала капля крови от прикушенной губы. Что было дальше — запомнил урывками: вот они едут по дороге, а за ними гонятся вороны, вот ведьма бросает горсть зерна в воздух, птицы сталкиваются друг с другом, в ярости клокочут, отстают, вот ведьма задыхается и кашляет, вот он сидит у Молотовых, а как попал туда — не помнит, поднимает глаза, удивляется, сколько вокруг людей, и вдруг горница расплывается, звуки исчезают, и перед ним снова лицо маленького мертвеца.

3

Жалела ли она о содеянном? Не знаю, не довелось спросить. Хочется верить, в ней было и человеческое, по крайней мере, в свои последние дни она страдала как человек. На место холода пришел жар. Раскаленная кожа вспыхивала, светилась изнутри, дотронуться до нее было как до конца кочерги, я позвала мужиков снова, они перетащили ее с печи на кровать, и, чтобы не обжечь руки, им пришлось закутать ее в одеяло.

Сначала я думала, что жар прогоняет болезнь, ей станет легче после лихорадки. Легче, однако, не становилось. Она бредила: не спала, но и себя полностью не осознавала, порой открывала глаза и говорила отдельные слова. Землей и цветами пахло все сильнее, я старалась не выходить наружу, потому что после возвращения с улицы в доме было невыносимо дышать.

Приходили соседи, не все, но многие. Кузьмины — да, Волошины — нет. Ивановы, Горяновы, Медведевы, Горбуновы заходили, Молотовы, Смирновы, Молчановы — нет. Люди приносили еду, кланялись, плакали, желали матери выздоровления. Им было жаль больную женщину, потому что они были добрыми людьми, и они боялись ее смерти, потому что не знали, как будут жить после. Не знаю, чего в них было больше — доброты или страха. Горбунова упала на колени перед кроватью и выла так,