Человек государев 4 - Александр Горбов

— Здравия желаю, ваше высокородие. Разрешите представиться: Михаил Дмитриевич Скуратов, титулярный советник. Направлен к вам из Государевой Коллегии по распоряжению его превосходительства Ивана Карловича Корша.

— Да, — обронил Оползнев. Он, помедлив, встал из-за стола и протянул мне руку. — Обер-берг-мейстер Оползнев Фёдор Змеянович.

Рука у Оползнева была холодна, как камень. Он и сам казался сработанным из камня. Я поймал себя на том, что в его лицо смотрю завороженно — не пойдут ли трещины оттого, что Оползнев говорит. Впрочем, разговорчивостью Фёдор Змеянович не отличался.

— Вы долго добирались.

Я не сразу привык к тому, что этот человек не владеет вопросительными интонациями. Он, даже задавая вопрос, говорил утвердительно.

— Увы. Это из-за обильных снегопадов. Железнодорожные пути расчищали от снега, приходилось ожидать.

— Иван Карлович здоров.

— Всё в порядке, слава богу. Я обещал Ивану Карловичу, что сразу, как только доберусь до места, отправлю ему телеграмму.

— Напишите текст. Прикажу, чтобы отправили.

Оползнев протянул мне лист бумаги и перо. Я принялся писать. Оползнев продолжил говорить:

— Жильё для вас приготовлено. Питаться будете там, где проживаете. Рабочий день начинается в девять часов. Не опаздывайте. Не люблю.

— Не буду опаздывать, — пообещал я. — А чем мне предстоит заниматься?

Тут Оползнев, несмотря на всю свою каменность, как мне показалось, несколько смутился.

— Это мы обсудим завтра, — сказал он. — Сейчас вам надо к ужину поспешать. Ступайте. Возница, который вас на вокзале встречал, проводит.

Он дождался, пока я закончу сочинять телеграмму, забрал у меня лист и попрощался.

Возница ждал меня на крыльце. У его ног стояли мои вещи, в стороне сидела недовольная Принцесса. Увидев меня, она осуждающе тявкнула. Дескать, где ты пропадал так долго?

— Всё, идём, — успокоил собаку я. — Последний рывок, и будем на месте.

Возница, не говоря ни слова, взвалил на спину чемодан и саквояж. По тому, что саней у крыльца уже не было, я понял, что идти недалеко. Так оно и оказалось.

Чуть в стороне от конторы начинался ряд крепких, аккуратных домиков. Улица была освещена фонарями, дорожки перед домами расчищены. Возница привёл меня к третьему по счёту домику.

Пока он на крыльце сбивал с валенок снег, дверь распахнулась. На пороге стояла пышная, румяная женщина, кутающаяся в пуховую шаль.

— Ваше благородие господин Скуратов? — Она посмотрела на меня.

— Верно, Михаил Дмитриевич Скуратов. А вас как зовут?

— Лукерьей, — женщина поклонилась. — Проходите, ваше благородие! Замёрзли, поди?.. Ох. Стой! Ты куда⁈

Она попыталась остановить Принцессу, которая приняла приглашение войти на свой счёт и вошла немедленно.

Остановиться, разумеется, Принцесса даже не подумала. Уселась посреди прихожей так, словно пришла к себе домой.

— Это со мной, — сказал я. — Её зовут Принцесса.

Пока Лукерья озадаченно смотрела на нового жильца, возница втащил мои вещи.

— Куды несть?

— Туда, — спохватилась Лукерья и махнула рукой. — Сейчас покажу комнату.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Кровать, стол, комод, платяной шкаф — на первый взгляд, там было всё, что нужно. Даже письменный прибор на столе.

— Благодарю, — сказал я.

Принцесса, зевнув, развалилась на вязаном коврике у кровати. Новое жильё ей определенно понравилось.

— А что же это, — опасливо глядя на Принцессу, пробормотала Лукерья. — Животина ваша так вот и будет… прямо в доме?

— Это мы решим, — уклончиво ответил я. — Пока так, а если ей станет жарко, то что-нибудь придумаем.

— Гав! — подтвердила Принцесса.

Лукерья от неожиданности подпрыгнула.

— Господин Оползнев говорил что-то насчёт ужина, — поспешил сменить тему я.

— Ох, да! — захлопотала Лукерья. — Идёмте, конечно. Сразу и с другими жильцами познакомитесь.

Возница, втащив в комнату мои вещи, удалился. Я пошел за Лукерьей, Принцесса, немедленно вскочив, за мной.

Лукерья на неё опасливо оглянулась.

— Не бойтесь, — успокоил я. — Тех, кто проживает с ней в одном доме, Принцесса возьмёт под свою защиту. Не обидит ни вас, ни других жильцов. Много их тут, кстати?

— С вами будет четверо. И все из разных мест. Один из Екатеринбурга, а двое вовсе издалека.

— Вот как. То есть местных тут нет?

— Нет, — удивилась Лукерья. — Для чего же местным здесь жить? У них, поди, свои дома есть.

Мы вошли в столовую. За столом сидели три человека, все если и старше меня по возрасту, то ненамного. Они были в домашней одежде, без мундиров и воротничков, но на этом сходство заканчивалось. Выглядели все трое совершенно по-разному.

Ужин, как я понял, уже заканчивался. Жильцы пили чай, шуршали газетами и разговаривали.

— Вот, господа хорошие, — сказала Лукерья, — Это Михаил Дмитриевич Скуратов, из самой Москвы приехал. Прошу любить и жаловать.

Ко мне повернулись все трое.

— Ух ты! — восхитился самый молодой, черноволосый и смуглый. — Быть не может! Кавказский волкодав?

Он уставился на Принцессу. Та села у моих ног и горделиво выпрямила спину.

— Так и есть, — подтвердил я. — Вы знакомы с этой породой?

— Доводилось. У нас в Пятигорске встречаются. Но чтобы здесь… Вот уж не ожидал. — Парень покачал головой. — Да ещё какой красавец!

— Красавица, — поправил я. — Её зовут Принцесса.

Парень рассмеялся.

— Ишь ты! И имечко подходящее!

— А ты, Вася, сперва, может, своё имя бы назвал? — насмешливо сказал парень постарше, сидящий рядом с Васей. — А уж после собакой восторгался?

Он вышел из-за стола и протянул мне руку.

— Семён Иванович Семёнов.

По-русски Семён говорил чисто, но выглядел необычно. Круглое плоское лицо, раскосые глаза, широкий нос.

— Я с Камчатки приехал, — пояснил он. — Камчадалы мы. А это, — Семён кивнул в сторону товарища, — Василий Константинович Бережной.

— Рад знакомству, — искренне сказал я.

За столом остался сидеть единственный человек. Я повернулся к нему и понял, что он внимательно рассматривает и меня, и в особенности Принцессу.

Глава 22

Симпатичные канцеляристки

— А вас, сударь, как зовут? — спросил я. — Если вы боитесь собак, то…

— Нет. Не боюсь. — Человек встал и подошёл ко мне. — Разрешите представиться: Никита Григорьевич Горынин.

Никита Григорьевич, в отличие от своих соседей, был бледен — так, словно вырос