Линии: краткая история - Тим Ингольд

главе 1, если сосредоточиться на руке и ее работе, то сразу же развеется иллюзия, будто видимое обязательно пассивно. Например, безмолвные слова жестового языка могут быть столь же живы, как и звучащие слова речи, а их восприятие требует визуального внимания, которое является таким же динамичным и вовлеченным – в той же степени соучаствует с практикующим в его или ее исполнении, – как и слушание. Если, как мы видели, средневековые европейские читатели могли слышать написанные слова так, будто их произносили или пропевали, то разве не могут читатели, привыкшие к языку жестов, видеть в написанных словах мануальные знаки или даже нечто вроде танца рук? На самом деле могут, о чем опять же свидетельствует китайская каллиграфия. Ничто лучше не иллюстрирует тот факт, что китайские иероглифы воспринимаются прежде всего как следы жестов, чем любопытная – для западных читателей – практика «письма в воздухе».

Именно так дети в Китае традиционно учатся писать (Yen 2005: 109). Они начинают с рисования иероглифов в воздухе широкими жестами руки, называя каждый элемент иероглифа по мере его формирования, и наконец произносят сам иероглиф. Только когда жест выучен, его записывают и, практикуясь, постепенно уменьшают амплитуду и увеличивают скорость исполнения (Billeter 1990: 85). Таким образом, слова запоминаются как жесты, а не как образы: действительно, именно по этой причине – потому что слова включаются в modus operandi тела через практику и обучение – один человек может запомнить так много иероглифов (DeFrancis 1984: 163). Рука знает, как начертить каждый иероглиф, даже если глаз забыл, как он выглядит. Но это также означает, что человеку одинаково легко «прочитать» жест, начертанный в воздухе, и тот же жест, начертанный на бумаге. Действительно, физический след в каком-то смысле второстепенен, это побочный продукт, так как значение имеет именно движение его формирования[24]. У этого, однако, есть изнанка: слишком большой акцент на внешнем виде иероглифа может парализовать способность писать. Китайские читатели обычно сообщают, что если долго вглядываться в иероглиф, то может возникнуть сбивающее с толку ощущение, что он распадается на произвольно расположенные элементы. Прежде чем вы сможете снова его написать, вам придется какое-то время попрактиковаться, чтобы восстановить движение, после чего, по словам Йен, «иероглиф вновь появляется, как подводная лодка, всплывающая из морских глубин» (2005: 110).

В этом примере пристальный взгляд – особый вид зрения, которое обездвиживает свой объект, буквально пригвождая его к месту. Но при таком наблюдении письменный иероглиф отнюдь не формируется, а уничтожается. Ведь в китайском письме связность иероглифа обусловлена создающим его движением. Прервите движение, и иероглиф распадется. В западных обществах, напротив, движение приравнивается к «шуму», который мешает восприятию написанного. Правда, как на Востоке, так и на Западе у детей может быть одна и та же отправная точка. Как признавал Выготский, дети, делающие свои первые шаги к письму, более или менее повсеместно воспринимают жест как «письмо в воздухе», а письменный знак просто как «закрепленный жест» (Выготский 1983: 180). Но в западных обществах обучение грамоте пошло радикально иным путем. В своих ранних упражнениях по рисованию букв западные дети обучаются жестам, необходимым для их формирования. Однако цель таких упражнений состоит не в том, чтобы воспроизводить жесты, а в том, чтобы как можно точнее копировать формы букв на странице. В процессе обучения чтению детей также учат распознавать формы букв, а не жесты, связанные с их произнесением. Таким образом, к тому времени, когда дети овладевают навыками чтения и письма по бумаге, они уже не в состоянии писать (или читать написанное) в воздухе.

Печать и гравировка

Начиная со свободно нарисованных следов жестового письма в воздухе и заканчивая воспроизведением заранее определенных буквенных форм, не имеющих никакого отношения к передающим их жестам, каждый ребенок современного западного общества в своем обучении грамоте повторяет гораздо более долгую историю графического производства. Однако прежде всего это история не только рисования, но и меняющегося баланса между рисованием и гравировкой. Из главы 2 мы можем вспомнить, что истоки слова «письмо» (writing) лежат в надрезании твердых поверхностей. Рой Харрис также напоминает нам, что в греческой античности глагол «писать», graphein, от которого происходит множество слов в английском языке, включающих морфему graph, первоначально означал «гравировать, царапать, скрести» (Harris 1986: 29). Независимо от конкретной номенклатуры производства линий и ее этимологического происхождения, различие в практике и опыте между нанесением редуктивных следов остроконечным инструментом на прочном материале, таком как камень, и нанесением аддитивных следов текучими чернилами на папирусе, пергаменте или бумаге с помощью пера или кисти было предвестником грядущих событий, спустя тысячелетия нашедших отдаленный отзвук в современном представлении о письме как отдельном от рисования искусстве композиции.

В Китае это различие утвердилось на самом раннем этапе благодаря сосуществованию каллиграфии и практики гравировки каменных печатей (Billeter 1990: 165, 286–289). В последней гравер использует резец из закаленной стали. Он держит резец в правой руке, как мы держим карандаш, примерно под углом 45 градусов к поверхности, в то время как печать находится в левой руке. Прикладывая значительное усилие, он прорезает каждую линию от начала до конца за один прием, затем поворачивает печать и режет в другом направлении, продолжая резать взад и вперед, пока не получит удовлетворительную канавку. Чтобы сделать изгиб, он постепенно поворачивает печать в левой руке, а правой рукой режет. В результате получается иероглиф, чьи линии скорее стирают, чем раскрывают породившие их жесты. Ведь в отличие от каллиграфического мазка кисти, который регистрирует мимолетный момент своего создания и ни в коем случае не может быть исправлен или отретуширован (Yen 2005: 89), при возвратно-поступательном движении резца каждый последующий разрез устраняет след предыдущего жеста. Более того, изогнутая линия указывает на движение руки, держащей камень, а не руки, управляющей инструментом. И гравер не может произвольно изменять ширину линии, как это делает каллиграф. Порой гравер начинает с иероглифа, нарисованного кистью на тонкой рисовой бумаге, который переворачивается на увлажненной поверхности печати. Затем он может вырезáть, используя нарисованный кистью след в качестве шаблона. Получившийся в результате иероглиф, однако, свидетельствует о жестах, задействованных в изначальном рисунке кистью, а не в гравировке. На готовой печати иероглиф стоит отдельно, как законченный артефакт, неподвижный и замкнутый на себя (рис. 5.7). И в такой статичной форме иероглиф посредством простого оттиска переносится на любой документ, который должен нести на себе его знак одобрения.

К IV веку нашей эры у китайцев были все необходимые для печати ингредиенты: гравированные поверхности, бумага и чернила нужной консистенции. К VIII веку они перенесли технику