Наладчик 2 - Василий Высоцкий

class="p1">— Грамоты ЦК ВЛКСМ с занесением в личное дело. И ценные подарки. Твой Кабан получит ключи от новенького мотоцикла «Урал» с коляской. За счет фонда ДОСААФ. Шуруп получит бас-гитару из Чехословакии, а Михан — путевку в санаторий в Гагры. Скажешь — мало? Мне кажется, что нормально.

Смирнов затянулся и серьезно посмотрел на меня.

— А вот с тобой, Гена, вопрос отдельный. Комитет таких кадров на улице не бросает. Когда закончишь ПТУ… тебя ждут у нас. Сразу на офицерскую должность. Экстерном. Такие мозги нам нужны.

Я молча курил. Офицер КГБ. Снова погоны. Снова тайные операции и кровь. В прошлой жизни я отдал этому всё. Хотел ли я повторить этот путь?

— Спасибо за доверие, Валерий Петрович, — я бросил окурок в пепельницу. — Но я пока молодой. Дайте мне гайки покрутить, на гитаре поиграть. Доучиться надо. А там посмотрим.

Майор усмехнулся.

— Посмотрим, Гена. Посмотрим. Мы умеем ждать.

Я вышел из разгромленной артели на улицу.

Мороз по-прежнему кусал за щеки, но дышалось невероятно легко. Черная туча, висевшая над районом, рассеялась. Империя Штерна пала. Баксан исчез. Улицы снова принадлежали народу.

Вечером того же дня я стоял у служебного входа в Универмаг.

Светочка выбежала ко мне в легкой шубке, разрумянившаяся, счастливая. Она бросилась мне на шею.

— Геночка! А Зоя Михайловна сказала, что эти страшные люди, которые приходили к нам, куда-то пропали! Говорят, милиция всех бандитов арестовала! Это правда?

Я крепко обнял её, уткнувшись носом в пахнущий морозом воротник:

— Правда, родная. Милиция сработала на отлично. Район чистый. И никто больше тебя не обидит.

Она подняла на меня свои огромные, сияющие глаза.

— Ты у меня самый лучший. А завтра… завтра же Новый год, Гена! Мы с девчонками из общежития собираемся. Ты придешь? Твои мальчики придут?

Я улыбнулся, вспоминая, как Кабан сегодня прыгал до потолка, узнав про новенький мотоцикл, а Шуруп гладил гриф новой бас-гитары, словно это была любимая женщина.

— Конечно придем, Светик. Все придем. И гитару принесем. Будем петь так, чтобы весь район слышал.

Мы шли по заснеженному проспекту. Гирлянды в витринах магазинов мигали разноцветными огнями. Из репродукторов лилась песня Эдуарда Хиля «Зима». Люди спешили домой с елками и авоськами, набитыми мандаринами.

Я смотрел на этот мирный, застывший в своей наивной чистоте советский праздник. И я знал, что сделал правильный выбор. Я спустился в грязь, чтобы они могли ходить по чистому снегу. Я стал хищником, чтобы защитить тех, кого люблю.

Мой внутренний старый солдат наконец-то удовлетворенно вздохнул и ушел на заслуженный отдых. Ему больше не нужно было воевать. Теперь наступало время жить. Жить в 1971 году. Любить самую прекрасную девушку. Играть рок-н-ролл со своими верными пацанами. И просто быть счастливым.

Глава 17

«Если вы зимой работаете в неотапливаемом гараже и ваши брезентовые рукавицы задубели от солидола и мороза так, что ими можно гвозди забивать, не спешите бросать их на буржуйку — сгорят моментом. Советский автослесарь знает: рукавицы надо щедро протереть обычной касторовой мазью из аптеки и положить на теплую крышку клапанов работающего двигателя. Брезент размякнет, станет эластичным и будет отталкивать воду»

Маленькие хитрости

Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года (а в памяти еще свежи были газетные передовицы января семидесятого) выдался на редкость суровым. Морозы трещали. Деревья стояли голые, черные, словно обугленные скелеты, а небо давило на плечи свинцовой тяжестью.

Впрочем, в мире творилась дичь и похлеще наших морозов. Я помню, как ровно год назад, в январе семидесятого, все радиоприемники Советского Союза надрывались новостями о капитуляции Биафры и окончании кровавой гражданской войны в Нигерии. Тогда же Муаммар Каддафи окончательно закрепился в кресле премьер-министра Ливии, а американцы помпезно запустили в первый коммерческий рейс свой пузатый «Боинг-747».

Мир бурлил, менял границы, сотрясался от переворотов, а здесь, в заснеженной Москве, время текло вязко, как патока. И в этом вязком времени мне нужно было выстраивать свою собственную, железобетонную линию обороны.

После разгрома империи Штерна и нейтрализации его цепных псов, район выдохнул. Урки Баксана растворились в снежной мгле, словно их и не было. Но мой внутренний кадровый офицер не давал расслабиться. Я знал: свято место пусто не бывает. На смену одним хищникам придут другие. А чтобы моя «Гвардия» и я сам не оказались крайними в очередном ментовском рейде или гэбэшной зачистке, мне нужна была легализация высшего уровня. Красные повязки дружинников — это хорошо, но это тактика. Мне нужна была стратегия. Мне нужен был комсомол!

В один из морозных дней я, гладко выбритый, в чистой, выглаженной рубашке (Светочка постаралась, умница моя), решительным шагом направился в комитет комсомола нашего ПТУ-31.

Игорь Вельтищев сидел за своим массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Увидев меня, он вздрогнул. Его фальшивая, приклеенная улыбка дернулась, как припадочная. Он еще не забыл наш последний разговор и тот конверт с компроматом, который лежал у меня в надежном месте.

— Мордов? — Игорек подобрался, инстинктивно отодвигаясь глубже в кресло. — Чего тебе? Опять какие-то уличные разборки?

Я закрыл за собой дверь, аккуратно присел на стул для посетителей и сложил руки на коленях в позе примерного ученика.

— Никаких разборок, Игорь Ростиславович. Исключительно мирные, созидательные намерения. Я пришел подать заявление.

Вельтищев недоуменно моргнул.

— Какое еще заявление?

— О вступлении в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, разумеется, — я посмотрел на него кристально честными, прозрачными глазами. — Созрел, так сказать. Осознал свою политическую отсталость. Хочу быть в авангарде строителей коммунизма.

Комсорг уставился на меня так, словно у меня на лбу вырос третий глаз. Он прекрасно знал, кто я такой. Он знал, что я интриговал с теневиками и держал в страхе местную шпану. И теперь такой вот «терминатор» просится в комсомол?

— Ты… в комсомол? — Игорек нервно сглотнул. — А почему ты до сих пор не…

— Вот и я думаю, почему? — перебил я его с мягким, но настойчивым укором. — Упущение вашей организации, Игорь Ростиславович. Парень я старательный. Дисциплинированный. Учусь без двоек. Молодой рабочий-металлист, можно сказать, надежда отечественного автопрома. Общественную работу веду — район от хулиганов зачистил. Медаль «За трудовое отличие», опять же, на груди висит. А партбилета… то есть комсомольского билета всё нет. Непорядок.

Вельтищев пожевал губами. Отказать мне он не мог. Оснований не было никаких. А ссориться со мной после того, как я взял его за жабры