В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

из пригородных деревень, копая огород, наткнулся на мягкий предмет, который оказался туловищем молодой женщины. Прибывшие сотрудники Угрозыска начали следственные действия и через некоторое время установили: именно к этому туловищу некогда были приставлены голова, руки и ноги, обнаруженные несколько ранее в проруби на Неве. Покойницу опознали и установили, что она незадолго до смерти сошлась с мужем бывшей баронессы. Пылкая аристократка испытывала муки ревности в отношении бросившего ее супруга. Под предлогом «поговорить по-женски» она заманила несчастную дурочку к себе домой, пристукнула, а затем расчленила тело и попыталась спрятать в прямом смысле слова концы в воду. (История эта имела, как оказалось, некую потаенную сторону, относящуюся к тайнам женской психологии, и мы к ней еще вернемся в главе «Они заставили мертвых говорить».)

Ленин умер, но ревность живет!

Газетные номера конца января — начала февраля 1924 года от первой до последней колонки были посвящены одной теме — смерти Ленина. Ветераны революционного движения вспоминали о своих встречах с вождем; пролетарии слали принятые на собраниях резолюции с требованием переименовать город Петроград в Ленин. Просто Ленин — без всяких там церковнославянских «градов». Едва схлынула эта траурно-патетическая волна, в разделах происшествий ленинградских газет замаячили заголовки типа: «Кошмарное убийство молодой девушки» или «Изуродованный труп в подворотне». А вскорости перед судом раскрылись подробности очередной кровавой драмы на почве ревности.

Главная — ужасная и завлекательная — особенность этого дела: его основные фигуранты — и убийцы, и жертва — юные девушки, нежные создания. В ходе расследования нарисовалась следующая картина.

Был в Питере в те скудные, полуголодные годы такой рынок — Покровский. Собственно говоря, толкучка. На этой толкучке приторговывали чем придется три девицы, подруги: Маруся Гущенкова, 18 лет, Надюша Федорова, 17 лет, и Маруся Пуцыкина, 16 лет. Школу кое-как закончили, постоянной работы не имели, числились безработными. Представительницы многочисленного и довольно-таки темного полупролетарского населения Октябрьского района города, включавшего в себя бывшую Казанскую, Спасскую части и Коломну. Понятное дело, у девиц были ухажеры, тоже с Покровки, молодые люди без определенных занятий. Того, который гулял с несовершеннолетней Пуцыкиной, звали Анатолий. Вот этот Толик вскорости стал «шиться» к Маньке Гущенковой. И через какое-то время вовсе переметнулся к ней.

Коварная измена милого наполнила девичье сердце Марии Пуцыкиной страстной ненавистью к разлучнице. В этом чувстве ее вполне поддержала Надька Федорова. И весьма быстро они договорились и твердо решили: гадкую Маньку надо убить. Та́к вот. Чтоб знала! Заманить к Пуцыкиной домой и прикончить. Лучше всего — придушить. «Я видела, как в театре душат, — говорила на суде Федорова спокойно, без смущения, — но сама боялась». — «А я могу, я храбрее», — заявила Пуцыкина решительно. «Побожись!» — Побожилась. Решение скрепили клятвой. Осталось только привести намерение в исполнение.

В первый раз сорвалось. Подруги зазвали было Гущенкову на квартиру Пуцыкиной, и родни никого не было, и соседи на работу ушли. Но Гущенкову, как оказалось, внизу ждал ухажер, злополучный Толик. Действовать в таких условиях не решились. Жертва выскользнула из рук. После сей неудачи Федорова стала заметно трусить, но Пуцыкина подзадорила подругу: «А Манька-то Гущенкова про твоего Серегу знаешь чего говорила? Что он — татарин, свиное ухо, конину жрет!» — и далее в том же духе.

Во второй раз подготовились основательно. Маруська Пуцыкина не пожалела денег — купила родне билеты в театр, выпроводила свидетелей. Гущенковой сказали, что, мол, у Пуцыкиной дома шмотки лежат, из Красного Села привезенные, для продажи, посмотреть надо. И вот 5 февраля несчастная пришла в роковую квартиру в доме № 15 по Большой Подьяческой. Ничего не подозревая, начала какой-то девичий треп. Тут-то на нее сзади набросилась Федорова с веревкой. Пуцыкина схватила полотенце и давай помогать подруге. Жертва отбивалась со всей отчаянностью молодого организма. Минут пять подруги давили ее, валяясь по полу. Наконец Гущенкова потеряла сознание, и малоопытные злоумышленницы решили, что она мертва. Принялись стягивать с нее одежду — не пропадать ведь добру, на толкучке продать можно; стали срывать серьги и прочие цацки. И тут заметили: дышит! Пуцыкина, остервенев, кинулась в кухню, прибежала с топором, Федорова схватила длинный нож, валявшийся на буфете. Та́к вот — одна топором, другая ножом, — распалясь от ярости, добили Гущенкову. Одной 18-летней жизнью стало меньше на земле.

Только превратив тело подруги в кусок мяса, очухались. Испугались. Заплакали. Но делать нечего, надо прятать следы. Части разрубленного трупа положили в мешки, завернули в рогожу, надрываясь, выволокли во двор, уложили на саночки. Сверху догадались кровать навалить — как будто бы мебель перевозят. Потащили по грязному снегу. Часа два петляли по улицам, запутывая след. Наконец, когда уже окончательно стемнело, нашли место: на обезлюдевшей Комиссаровской улице (так в те годы называлась Гороховая) скинули труп в подворотне дома № 58. Там страшный сверток поутру обнаружил дворник.

Следствие по делу вела знаменитая 1-я бригада Ленинградского угрозыска — та самая, которая годом раньше охотилась за Ленькой Пантелеевым. Суд состоялся в мае. Девушкам дали по восемь лет, но, учитывая их крайнюю молодость, судьи сократили срок отбывания наказания наполовину. Так что к 1929 году, ко времени «великого перелома», свертывания нэпа и победоносного наступления социализма по всему фронту, наши подружки должны были уже выйти на свободу. Одной как раз исполнилось 20 лет, другой — 21 год. Самый подходящий возраст для того, чтобы со всем энтузиазмом молодости включиться в коммунистическое строительство первой пятилетки.

Ну а чтобы у читателя не осталось на душе слишком черного осадка, напоследок расскажем еще одну забавную историю о ревности с кровопролитием. Жил-был в нэповском Ленинграде некто Василий, скажем, Петров. И, понятное дело, от жены и двоих детей пошел гулять «налево»: вступил в сожительство с гражданкой Марией, допустим, Панькиной, вдовой, имеющей малолетнюю дочь. Но сожительство не заладилось, по всей вероятности из-за темпераментности Марии. А возможно, и потому, что ее подрастающая дочурка стала привлекать внимание Василия. В общем, стали ссориться, драться. Наконец Мария бросила своего сожителя и завела другого. Василий смириться с таким обстоятельством не мог, ходил, угрожал, писал записочки, что убьет… Однажды подкараулил свою Маньку на лестнице, начал выяснять отношения по принципу: «Вернись, сука, я все прощу!» — получил в ответ жестокое «Нет!», в ярости бросился на бывшую подругу и… укусил ее за нос! Да как! До крови! Приговор народного судьи был суров: 60 рублей штрафа.

Легко ли застрелиться из маузера?

Эпидемия самоубийств

Нет ничего чудовищнее самоубийства, ибо в нем — протест против самой жизни. Отрицание смысла